Из ниоткуда: как британские города сформировали рейв-культуру
Автор Джим Оттевилл
ГЛАВА 1
«УШЁЛ НА ВЫХОДНЫЕ, А ЭТО ДЛИЛОСЬ ВЕЧНО…»
«Лучшие записи того времени были как послания из разных стран и городов — они передавались через клубы и позволяли заглянуть в то, что происходило где-то ещё».
— Нил Ландструмм
Шотландская страсть к рейву почти так же легендарна, как и её головокружительный энтузиазм по части закусок, забивающих артерии. От макаронных пирогов в автоматах и жареных в кипящем масле батончиков «Марс» в рыбных лавках до сырого, сокрушительного техно и бесконечных афтепати — некоторые черты шотландского национального характера тяготеют к крайностям. Или, по крайней мере, воплощают страстную жажду выжать всё до капли из любой ситуации.
Глазго — крупнейший город Шотландии, пользующийся дурной славой эпицентра ночной жизни, с которым лишь немногие могут сравниться. Наряду с другими прогрессивными центрами электронной музыки, такими как Берлин или Барселона, эту славу подпитывают изобилие блестящих клубов и магазинов пластинок и целый ряд всемирно любимых продюсеров и диджеев, для которых он является домом. В 2022 году население Глазго составляет 1,6 миллиона человек и продолжает расти. Это делает его четвёртым по величине городом Великобритании — размер, отражённый в том, как хорошо он обеспечен клубами и концертными площадками. От дорогих сердцу ушедших Arches и Soundhaus в Финнистоне до La Cheetah через Berkeley Suite, складского и арт-хаба SWG3 и гранжевого бара Nice N Sleazy — ночные предложения города столь же разнообразны, сколь и электризующи. Но чтобы проследить завидную родословную электронной музыки Глазго, нужно вернуться во времена, когда он был известен больше промышленностью, производством и торговлей, чем неутолимой жаждой Buckfast и битов.
Когда опустился занавес XIX века, репутация Глазго как центра производства была прочно установлена — выкованная в белом жаре промышленной революции, движимой в городе судостроением. Приход тяжёлой промышленности был возвещён открытием знаменитой верфи Уильяма Элдера Fairfield в 1864 году у реки Клайд — жизненно важного торгового пути, который вьётся через Глазго. Последовавший взрыв населения увеличил его численность с 84 000 в 1800 году до 762 000 к 1901 году, поскольку его эволюция привлекала орды рабочих, жаждущих урвать свой кусок. Верфи на Клайде играли важную роль в судостроении в этот период: рабочие вокруг реки были ответственны почти за пятую часть производства мировых пароходов. Тяжёлый труд этой отрасли помог сформировать экономику города здесь и в районе Гован.
Если проследить течение реки на юго-восток от города, вы наткнётесь на мост Глазго (также известный как Ямайский мост) — маршрут, соединённый с Ямайка-стрит и кишащий суетой. В этой части города когда-то пожимали руки над ромом и сахаром, причём последнее название улицы произошло от процветающей торговли с Вест-Индией в конце XVIII века. Наряду с другими улицами города, такими как Бьюкенен-стрит и Ингрэм-стрит, название Ямайского моста происходит от связей Глазго с рабством и его трансатлантической торговлей, привязывая город к людям и занятиям болезненной истории Британской империи. Если в те времена вы ввозили или вывозили товары из Глазго, скорее всего, вы хранили их на складе на Ямайка-стрит. По мере развития века она стала центром торговли тканями — отрасли, почти столь же важной для местной экономики, как судостроение. Историк Клэр Макдейд описала, как к середине XIX века каждый десятый житель Глазго был занят в текстильной промышленности. Именно в этот период Глазго заслужил имя «мастерской мира» и стал известен как второй город империи. Этот район претерпел множество промышленных изменений по мере роста в соответствии с быстрым экономическим расширением. Однако после последовательных мировых войн Глазго вступил в период упадка и безработицы. В наше время Ямайка-стрит остаётся активной веной Глазго, хотя теперь деньги бойко обмениваются в остатках магазинов на главной улице, сетевых отелях и точках быстрого питания.
Обычно это улица, размытая движением, обрамлённая гулом автобусов и поездов, идущими в/из Центрального вокзала Глазго прямо за углом на Гордон-стрит. Но если позволить глазам прорезать гул, сфокусироваться на маленькой двери дома 22 по Ямайка-стрит и спуститься по слегка опасной лестнице в подвал, вы обнаружите себя в другом измерении. В большинство доковидных и постковидных пятниц, суббот и даже воскресных вечеров это будет измерение, где пот капает с низкого потолка на дикую массу ревущих рук и ладоней. Они будут двигаться под электронный саундтрек, приводимый в движение хорошо оснащённой звуковой системой, специально спроектированной, чтобы вдавить находящихся в комнате в повиновение.
Добро пожаловать в Sub Club — одно из самых маленьких, самых шумных и самых трудолюбивых подвальных пространств Великобритании. Он властвует над этим маленьким участком недвижимости Глазко более 30 лет и совершенно заслуженно почитается рейверами и клабберами несмотря на то, что способен вместить лишь 400 из них за раз. Пока столько клубов и площадок исчезали за последние годы, Sub Club сумел отбиться от невзгод благодаря смеси проницательной деловой хватки нынешнего владельца Майка Грива и точной политике музыкального букинга. Блестящие резиденты Harri Harrigan и Dominic Capello — неотъемлемая часть состава клуба и его продолжающегося успеха, они управляют субботней ночью Subculture и претендуют на одну из самых долгоживущих резиденций в истории клубной культуры.
Добавьте к этому эклектичные, печально известные воскресные вечера, которые ранее проводили местные Optimo (диджеи JD Twitch и JG Wilkes), и лояльно шумную толпу, движимую любовью к хаусу и техно, — и его привлекательность непреодолима. Наряду с институцией магазина пластинок Rubadub и длинной чередой диджеев, продюсеров и вечеринок — от Slam и их влиятельного лейбла Soma до новейшего поколения талантов, включая Eclair Fifi, Jasper James и Nightwave, — «Subbie» является одной из главных причин, по которой Глазго — обязательное место для лучших в танцевальной музыке. Все — от Carl Craig до Lil' Louis и Honey Dijon — отыгрывали эту комнату из той тёмной будки.
Жизнь владельца Sub Club Майка Грива густо переплетена с историей шотландской рейв-культуры — нарративом, тесно связанным с Sub Club. Выросший в Глазго, он начинал в Абердине — городе в 150 милях к северо-востоку, который оказал неожиданное влияние на первые вибрации шотландского эйсид-хауса.
«Я был в Абердине в конце семидесятых — начале восьмидесятых, и именно тогда я начал тусить с Harri, который тоже жил там в то время, — вспоминает он. — Мы друзья очень, очень давно и ходили в местный клуб The Venue. У него был типичный инди-диско репертуар: одна и та же музыка каждую неделю плюс живые группы».
«В то же время мы начали исследовать современную чёрную американскую музыку, — продолжает он. — Появлялся хип-хоп, и мы оба любили регги. Первый диджейский опыт Harri был именно как регги-диджея. Я помог ему продвигать вечеринку в Абердине в начале восьмидесятых, потом Harri через пару лет вернулся в Глазго. Он начал играть на вечеринке под названием Sub Club ещё до того, как появилась площадка с таким же названием».
После возвращения Harri в Глазго Майк начал вести вечеринку Bang Club вместе с другим одержимым музыкой Джимом Ренни. Это свежее звучание хауса, смешивающее машинные биты с сильными мелодиями, начинало взрываться в клубах по всей Великобритании. Убойные треки включали «The House Music Anthem» Marshall Jefferson, раннюю хаус-классику, наряду с «Let's Start II Dance Again» Hamilton Bohannan и фанком Lyn Collins «Think (About It)».
«Около 1986 года мы начали покупать много этой новой музыки, — говорит Майк. — Один парень в лондонском магазине сказал, что мы покупаем больше хаус-пластинок в Абердине, чем они в Лондоне в то время. Джим Ренни и я затем открыли свой собственный клуб Fever в начале 1989 года, который вырос из Bang Club. Это был хаус-клуб прямо в тот момент, когда произошла вся революция экстази».
Те ранние вспышки энергии в Абердине были важным двигателем того, что танцевальная музыка укоренилась в Шотландии, движимая сильными связями не только с некоторыми лондонскими музыкальными ритейлерами, но и с зарождающимися сценами в других местах. Майк и его команда использовали свои связи для доступа к последним американским импортам, а журналы вроде Blues and Soul и Record Mirror служили точками отсчёта, особенно при поиске лучших новых треков.
«Диджеи всё время отправляли чарты в эти журналы, — говорит он. — Graeme Park играл в Ноттингеме, и мы пожирали его подборки. Мы связались с ним, когда открылся Fever, и пригласили его в Абердин играть с нами вместе с нашим другим резидентом Джеки Моррисон».
«Как раз когда мы открыли Fever в 1989 году, HMV открыл огромный магазин на главной улице Абердина. Менеджер, с которым Джим ранее работал в глазвегианском магазине пластинок, создал отдел танцевальной музыки — единственный специализированный отдел во всех магазинах сети по всей Великобритании».
Пока Майк был в Абердине, по мере развития восьмидесятых ночная жизнь Глазго начинала бурлить разными оттенками клубной музыки. Стюарт Макмиллан и Орд Мейкл — легендарный шотландский танцевальный дуэт Slam. Их ранние вылазки как диджеев пришлись на это десятилетие, и они утвердились как международные звёзды и тяжеловесы электронной музыки, известные как новаторы и прогрессивные мыслители с влиянием, простирающимся далеко за пределы шотландской границы. Они были ключевыми игроками в потных объятиях Глазго с танцевальной музыкой и работали с Harri по его возвращении из Абердина.
«Забавно, но две лучшие вечеринки наших формирующих лет были в том же месте, где сейчас находится Sub Club, — говорят Стюарт и Орд. — В середине восьмидесятых площадка называлась Lucifer's, и Harri вёл и играл на пятничной вечеринке Beatbox. Субботняя вечеринка называлась Sub Club и вела её Грэм Уилсон, затем в 1987 году они переименовали площадку в честь неё. Мы также ходили в место за углом под названием Fury Murrys, где мы сделали нашу первую полурегулярную вечеринку Black Market. Она тоже началась в том же году».
Slam выросли в один из самых любимых музыкальных экспортов Глазго. Как артисты, диджеи и владельцы лейбла Soma, они ответственны за выпуск ранних треков французского дуэта Daft Punk, соучредили Riverside Festival и вели Slam Tent — изначально на T in the Park, теперь самостоятельное событие. Такие бэнгеры, как «Positive Education» и «Lifetimes», стали рейв-классикой, и дуэт продолжает выпускать, диджеить и гастролировать. Они также управляли своей площадкой — Arches, почитаемым клубным пространством, которое, к сожалению, закрыло двери в 2015 году. Что касается танцевальной музыки, они видели и сделали всё.
«Slam — это название клубной вечеринки, которую мы начали в июле 1988 года, и к концу того года у нас были вечеринки с четверга по воскресенье, все забитые совершенно новой толпой поклонников эйсид-хауса, — говорят дуэт. — У нас были Black Market в Fury Murrys, Joy в Sub Club по пятницам и Slam по субботам в Tin Pan Alley вместе с воскресеньями в Sub Club, у которых было несколько разных названий, включая Hustle. Три из этих вечеринок попали в топ-10 британских эйсид-хаус вечеринок в ежегоднике журнала i-D в 1988 году».
Майк Грив, который тогда ещё был в Абердине, вспоминает некоторые изменения в ночной жизни, когда двойные клещи экстази и хаус-музыки начали хватать популярную культуру за шкирку. «Когда мы планировали открыть Fever, мы всё ещё стремились иметь смесь программирования — мы играли хип-хоп, соул, джаз, хаус — всё вместе, — говорит он. — Очевидно, музыка становилась более быстрой по ходу ночи, так что ты играл громче и быстрее. Но когда экстази действительно началось, всё резко изменилось. К лету 1989 года, через шесть месяцев после открытия, место полностью ушло в хаус-музыку, и программирование это отражало».
Fever работал несколько лет, прежде чем клубную вечеринку пришлось закрыть, и Майк решил вернуться в Глазго. После периода управления новым баром в городе его попросили руководить Sub Club в 1994 году, и с тех пор он находится в самом сердце площадки.
Задолго до возвращения Майка в Глазго и даже до дней Slam, игравших на площадке в её прежнем обличье Lucifer's, Sub Club прошёл через множество музыкальных воплощений — и это история, в которую Майк углубился с тех пор, как связан с клубом. В пятидесятые и шестидесятые он был известен как Le Cave — спикизи-джазовое место после закрытия, где, по легенде, выступали многие светила сцены, включая Луи Армстронга и Эллу Фицджеральд, после проведения живых шоу в более крупных площадках Глазго, таких как Green's Playhouse.
«Позже в шестидесятые площадка привлекала таких артистов, как Лулу, которая пела там, когда андеграундная рок-сцена достигла пика, — говорит Майк. — Мэгги Белл из Stone the Crows, одна из величайших вокалисток Шотландии, выступала с оригинальными участниками The Sensational Alex Harvey Band. У этого места есть история живой музыки наряду с тем, что оно клуб. Затем, как ни странно, в семидесятые оно стало местом для ужинов с танцами. Им владел Рео Стакис, и это был оригинальный Jamaica Inn, который породил сеть стейк-хаусов под этим названием»
В своём нынешнем обличье передового пространства для вечеринок Sub Club привлекал многих легенд хауса и техно за эти годы: чикагский хаус-король Деррик Картер, мастер за работой Луи Вега и детройтский маэстро Джефф Миллс — лишь некоторые из топ-талантов, украсивших вертушки. Но именно навыки резидентов помогли удержать клуб устремлённым в будущее и дали ему репутацию пространства, в котором должен танцевать любой преданный клаббер. Optimo сумели вести блестящий воскресный вечер невероятные 13 лет, поддерживая левоцентристскую политику букинга и звуковую эстетику, построенную вокруг пост-панка, техно, даба и экспериментальной музыки. С 1997 по 2010 год они обеспечивали то, что утро понедельника становилось борьбой для взыскательных рейверов по всему Глазго, которые приползали на работу с одними лишь воспоминаниями о предыдущей ночи.
Ещё более впечатляющи достижения Harri, который является резидентом Sub Club с 1990 года — сначала в составе Atlantis со Slam до 1994 года, а затем запустил Subculture в ту же субботнюю ночь. За эти годы он стал почитаем коллегами, но остаётся одним из самых недооценённых хаус- и техно-диджеев.
«В конце восьмидесятых и девяностых казалось, что все ходили куда-то четыре раза в неделю, — вспоминает Harri. — Я играл в Sub Club довольно регулярно с 1985 года, ещё до того, как стал резидентом. Я не помню плохой ночи. Некоторые из моих любимых — игра с моим сыном [диджеем Джаспером Джеймсом], когда ему только исполнилось 18, и шестичасовой бэк-ту-бэк с Эндрю Уэзероллом».
Он перечисляет такие треки, как «Magic Feet» Майка Данна, «Washing Machine» Mr Fingers, «French Kiss» Lil Louis — как вечные фавориты Sub Club из глубин его ящика с пластинками. Несмотря на длительную связь с площадкой, он всё ещё получает прилив адреналина от игры в этом пространстве.
«Я люблю субботы там, всегда любил, и следующая, которую я играю, вероятно, будет моей любимой, — смеётся Harri. — Мои лучшие ночи сливаются в один прекрасный, граничащий с религиозным опыт с единомышленниками. Я люблю встречать клубберов, которые говорят, что это их первый раз в Sub Club и они сражены площадкой и музыкой. Я всегда это люблю. Я также всегда помню капитана шотландской футбольной команды, в отключке, пытающегося заказать напитки в гардеробе».
Доктор Сара Лоундс — писательница, куратор и преподаватель, переехавшая в Глазго в 1993 году учиться. Сейчас научный сотрудник Норвичского университета искусств, она написала множество книг, освещающих творческую сцену, включая «Contemporary Artists Working Outside the City: Creative Retreat» (2018), «The DIY Movement in Art, Music and Publishing» (2016) и «Social Sculpture: The Rise of the Glasgow Art Scene» (2010). Сара погрузилась в ночную жизнь не меньше, чем в учёбу, и называет Sub Club наряду с Arches — площадкой Slam, открывшейся в 1991 году за углом под Центральным вокзалом Глазго, — двумя важнейшими клубными направлениями города.
«Я ходила танцевать с друзьями в оба, где можно было почувствовать бас всем телом, — вспоминает она. — Детройтское техно и чикагский хаус были в порядке вещей, их играли приезжие американские диджеи вроде Хуана Аткинса, Блейка Бакстера, Ларри Хёрда (он же Mr Fingers) и Кэджмера»
Будучи студенткой, Сара не только отрывалась в этих пространствах, но и работала в них — за барной стойкой, а также диджеем и промоутером Optimo в перерывах между занятиями. Она считает, что есть отдельные и переплетённые между собой аспекты Глазго, которые повлияли на звучание города и его ночную жизнь.
«Один — это давнее соперничество между протестантскими и католическими общинами в городе, а другой — драматические периоды подъёмов и спадов города, — объясняет она. — Глазго вырос из маленького городка в загрязнённый, перенаселённый мегаполис за сто лет. К концу XIX века население города чрезвычайно разрослось, в основном из-за массового притока переселенцев, вытесненных Горными зачистками и Ирландским картофельным голодом», — говорит Сара. «Большинство первых ирландских поселенцев были католиками и работали в основном как потогонная рабочая сила в новых отраслях — текстильной, химической и красильной — и как подсобные строительные рабочие и портовые грузчики. Более малочисленная община ирландских протестантских рабочих-иммигрантов была больше сосредоточена в текстильных ремёслах, а позже в судостроении и машиностроении».
В своей книге «Social Sculpture» Сара отмечает влияние, которое приход этих новых общин оказал на возможности для развлечений и общения. К 1930-м годам в городе было более 130 кинотеатров, а к 1946 году — 93 танцевальных зала, почти «в три раза больше на душу населения, чем в Лондоне». Хотя такие досуговые и развлекательные активности расширялись, власти никогда не были в восторге от потенциала ночной экономики Глазго. С промышленной революции и скачка населения города существовали постоянные трения между теми, кто любил веселиться, и движениями за трезвость, выступавшими против потребления алкоголя. Последнее закрепилось в 1853 году принятием Акта Форбса Маккензи. Лицензионные законы были жёстко зафиксированы между 8 утра и 11 вечера с закрытием по воскресеньям, и эти драконовские ограничения с тех пор продолжали навязываться городу.
В семидесятые Глазго принимал живые концерты многих крупнейших поп-исполнителей того времени, но особенно шумное выступление панков The Stranglers привело к тому, что совет запретил таким группам выступать. На концерте толпа высыпала на сцену, и один из присутствовавших членов совета сравнил это с «мини-бунтом». Когда такие выступления больше не разрешались, любым молодым панкам, желавшим пойти посмотреть на новейшие группы вроде The Fall или The Clash, приходилось ехать в соседний Пейсли. Кратковременное смягчение, похоже, наступило, когда Глазго был удостоен статуса Культурной столицы в 1990 году, что показывает, как культурная креативность допускается, когда ею управляют власть имущие. По словам Slam, это послабление стало смешанным благословением.
«Нам вдруг стали давать лицензию до 5 утра каждые выходные, — говорят участники дуэта. — Всё ещё были [нелегальные] рейвы вроде Desert Storm в старых железнодорожных арках в отдалённых парках, но у нас была самая континентальная лицензия в Великобритании, тогда как манчестерские и лондонские клубы закрывались гораздо раньше».
«Это очень помогло, и помимо наших еженедельных суббот в Sub Club мы также проводили серию больших всенощных, которые тоже лицензировались до 8 утра на аудиторию до 5000 человек. Но затем рейв-сцена быстро коммерциализировалась, и много нежелательных элементов в неё проникло, поэтому в 1991 году мы вернулись в андеграунд и обратно только в клубы».
После этого периода Slam обнаружили театр Arches под Центральным вокзалом Глазго. Открыв свои двери в начале девяностых, он стал мультидисциплинарным арт-пространством с спектаклями, ресторанами и клубными вечерами в своей программе, пока в 2015 году не потерял позднюю лицензию. Введённый комендантский час в полночь фактически означал, что клубные вечера больше не могли проводиться.
«Это никогда не было чем-то одним или другим, — говорят Slam об этой легендарной площадке. — Концерты и клубы помогали финансировать художественные проекты, и мы проводили там вечеринки 23 года, пока не пришлось закрыться».
Строгие правила вокруг лицензирования и комендантского часа были очень характерной чертой и для времени Сары в Глазго в девяностые. Она описывает, как лицензионный совет ввёл жёсткие меры для клубов: никакого входа после полуночи и всё закончено к 2 ночи.
«Это означало, что вечеринки могли быть очень сжатыми, — говорит она. — Последний заказ в пабе в 11 вечера, спешка, чтобы попасть в клуб до полуночи, а затем обратно на улицу в течение нескольких часов. В 1994 году это немного ослабили — крайний срок входа сдвинули до 12:30, а время выгона — до 2:30 или 3 утра. Сегодня клубы Глазго всё ещё должны закрываться в 3 утра, если им не предоставлена специальная поздняя лицензия. Это означает две вещи: есть интенсивность, ощущение спешки к каждому вечеру… и часто бывают афтепати для тех, кто ещё не готов идти домой».
DJ-мастерство Slam помогло продвинуть их репутацию далеко за пределы Глазго, когда в конце восьмидесятых начала разгораться искра эйсид-хауса. Прежде чем их репутация ведущих диджеев взорвалась, дуэт начал ездить между разными городами на севере Англии, заводя связи и устанавливая новые дружеские отношения, чтобы раздувать пламя зарождающейся сцены.
«Мы часто ездили в Манчестер в конце восьмидесятых — начале девяностых и подружились с Джоном ДаСильвой, а через него — с такими диджеями, как Грэм Парк и Майк Пикеринг, которые были немного старше, — говорят они. — Мы садились на поезд, приезжали и тусовались в Dry Bar, магазине пластинок Eastern Bloc и Joe Bloggs в торговом центре Arndale. Позже менеджер Dry, Лерой Ричардсон, организовывал автобусы, чтобы привозить людей на наши большие всенощные в Глазго».
Диджей манчестерской Hacienda Джон ДаСильва был не только первым гостем, которого они пригласили в Глазго, но и одним из первых, кто по-настоящему сводил пластинки вместе. До этого большая часть саундтрека создавалась путём простого наложения треков, но вскоре Стю, Орд и Харри из Sub Club тоже начали микшировать, соединяя хаус и техно в один захватывающий поток. Затем Slam пригласили выступить в Hacienda на вечеринке Джона Hot в Манчестере.
«Она проходила каждую среду с Майком Пикерингом и была настоящим откровением, — говорят они. — Это был гораздо больший масштаб, чем наши вечеринки в Глазго, которые были ограничены 500 людьми. Здесь более тысячи человек отрывались в середине недели».
Сеть пары продолжала расширяться вниз по хребту страны. Они подружились с такими людьми, как Ники Холлоуэй в Лондоне, который пригласил их играть в Milk Bar, а также с Дэнни Рэмплингом с его вечеринкой Pure и Дэйвом Биром из печально известного Back to Basics в Лидсе.
«Думаю, это было началом так называемой Балеарской сети по всей Великобритании. В неё в итоге вошли The Bomb в Ноттингеме, Sugarsweet, а позже Shine в Белфасте и Fever в Абердине. Диджеи, включая Эндрю Уэзеролла, Дэвида Холмса, Джастина Робертсона и Slam, регулярно играли в большинстве этих мест. Мы не задумываясь прыгали в фургон и ехали с одного конца страны на другой ради вечеринки, или, если Slam были забронированы, с нами ехала целая команда…»
Помимо входящих географических связей, существовали международные отношения между Глазго и другими американскими городами, такими как Чикаго и Детройт. Уроженец Детройта, диджей и продюсер Клод Янг даже переехал в Глазго — настолько сильна была синергия между двумя городами. Эта глобальная сеть продолжала передавать сигналы между этими локациями вплоть до сегодняшнего дня.
Slam говорят: «Несомненно, существовал резонанс между энергией чикагского и детройтского хауса и техно и постиндустриальной борьбой Глазго, а также были местные диджеи и продюсеры с такими же странными псевдонимами, как у их американских коллег».
«Харри в Atlantis, позже переименованном в Subculture, Твитч из Pure, H'atch и J'Ilkes, которые вели Knucklehead в Art School, не говоря уже об A-man и Panic из Tangent, устраивавших рейвы на поездах, лодках и в подземных бункерах, и о мобильных звуковых установках вроде Desert Storm и Breach of the Peace».
Собственный лейбл Slam, Soma, подчеркнул это международное видение, выпуская записи таких артистов, как Daft Punk и Йеспер Дальбек, которые впоследствии стали героями танцевальной музыки. Именно этот лейбл выпустил оригинальный релиз классики Daft Punk — «Da Funk». И пока ранняя танцевальная сцена набирала обороты, независимая гитарная музыка также долгое время ассоциировалась с городом благодаря доморощенным талантам Postcard Records, Orange Juice Эдвина Коллинза, Teenage Fanclub и многих других. Этос «сделай сам», зародившийся в панке, разделяли ключевые игроки, независимо от того, какой шум они производили.
Как говорят Slam, преобладающей установкой была энергия и действие. Если не было чего-то по твоему вкусу, ты шёл и воплощал это в реальность.
«Если никто не делает музыку, которая тебе нравится, в твоём городе — начинай делать её сам, — говорят они. — Открывай лейбл, открывай фэнзин. Мы находились под влиянием нашего окружения. Тяжёлая промышленность была в упадке, но этос тяжёлого пьянства и тяжёлого труда всё ещё присутствовал, хотя в восьмидесятые также зарождалась гранжевая креативность, и мы были частью этого…»
Автор Джим Оттевилл
ГЛАВА 1
«УШЁЛ НА ВЫХОДНЫЕ, А ЭТО ДЛИЛОСЬ ВЕЧНО…»
«Лучшие записи того времени были как послания из разных стран и городов — они передавались через клубы и позволяли заглянуть в то, что происходило где-то ещё».
— Нил Ландструмм
Шотландская страсть к рейву почти так же легендарна, как и её головокружительный энтузиазм по части закусок, забивающих артерии. От макаронных пирогов в автоматах и жареных в кипящем масле батончиков «Марс» в рыбных лавках до сырого, сокрушительного техно и бесконечных афтепати — некоторые черты шотландского национального характера тяготеют к крайностям. Или, по крайней мере, воплощают страстную жажду выжать всё до капли из любой ситуации.
Глазго — крупнейший город Шотландии, пользующийся дурной славой эпицентра ночной жизни, с которым лишь немногие могут сравниться. Наряду с другими прогрессивными центрами электронной музыки, такими как Берлин или Барселона, эту славу подпитывают изобилие блестящих клубов и магазинов пластинок и целый ряд всемирно любимых продюсеров и диджеев, для которых он является домом. В 2022 году население Глазго составляет 1,6 миллиона человек и продолжает расти. Это делает его четвёртым по величине городом Великобритании — размер, отражённый в том, как хорошо он обеспечен клубами и концертными площадками. От дорогих сердцу ушедших Arches и Soundhaus в Финнистоне до La Cheetah через Berkeley Suite, складского и арт-хаба SWG3 и гранжевого бара Nice N Sleazy — ночные предложения города столь же разнообразны, сколь и электризующи. Но чтобы проследить завидную родословную электронной музыки Глазго, нужно вернуться во времена, когда он был известен больше промышленностью, производством и торговлей, чем неутолимой жаждой Buckfast и битов.
Когда опустился занавес XIX века, репутация Глазго как центра производства была прочно установлена — выкованная в белом жаре промышленной революции, движимой в городе судостроением. Приход тяжёлой промышленности был возвещён открытием знаменитой верфи Уильяма Элдера Fairfield в 1864 году у реки Клайд — жизненно важного торгового пути, который вьётся через Глазго. Последовавший взрыв населения увеличил его численность с 84 000 в 1800 году до 762 000 к 1901 году, поскольку его эволюция привлекала орды рабочих, жаждущих урвать свой кусок. Верфи на Клайде играли важную роль в судостроении в этот период: рабочие вокруг реки были ответственны почти за пятую часть производства мировых пароходов. Тяжёлый труд этой отрасли помог сформировать экономику города здесь и в районе Гован.
Если проследить течение реки на юго-восток от города, вы наткнётесь на мост Глазго (также известный как Ямайский мост) — маршрут, соединённый с Ямайка-стрит и кишащий суетой. В этой части города когда-то пожимали руки над ромом и сахаром, причём последнее название улицы произошло от процветающей торговли с Вест-Индией в конце XVIII века. Наряду с другими улицами города, такими как Бьюкенен-стрит и Ингрэм-стрит, название Ямайского моста происходит от связей Глазго с рабством и его трансатлантической торговлей, привязывая город к людям и занятиям болезненной истории Британской империи. Если в те времена вы ввозили или вывозили товары из Глазго, скорее всего, вы хранили их на складе на Ямайка-стрит. По мере развития века она стала центром торговли тканями — отрасли, почти столь же важной для местной экономики, как судостроение. Историк Клэр Макдейд описала, как к середине XIX века каждый десятый житель Глазго был занят в текстильной промышленности. Именно в этот период Глазго заслужил имя «мастерской мира» и стал известен как второй город империи. Этот район претерпел множество промышленных изменений по мере роста в соответствии с быстрым экономическим расширением. Однако после последовательных мировых войн Глазго вступил в период упадка и безработицы. В наше время Ямайка-стрит остаётся активной веной Глазго, хотя теперь деньги бойко обмениваются в остатках магазинов на главной улице, сетевых отелях и точках быстрого питания.
Обычно это улица, размытая движением, обрамлённая гулом автобусов и поездов, идущими в/из Центрального вокзала Глазго прямо за углом на Гордон-стрит. Но если позволить глазам прорезать гул, сфокусироваться на маленькой двери дома 22 по Ямайка-стрит и спуститься по слегка опасной лестнице в подвал, вы обнаружите себя в другом измерении. В большинство доковидных и постковидных пятниц, суббот и даже воскресных вечеров это будет измерение, где пот капает с низкого потолка на дикую массу ревущих рук и ладоней. Они будут двигаться под электронный саундтрек, приводимый в движение хорошо оснащённой звуковой системой, специально спроектированной, чтобы вдавить находящихся в комнате в повиновение.
Добро пожаловать в Sub Club — одно из самых маленьких, самых шумных и самых трудолюбивых подвальных пространств Великобритании. Он властвует над этим маленьким участком недвижимости Глазко более 30 лет и совершенно заслуженно почитается рейверами и клабберами несмотря на то, что способен вместить лишь 400 из них за раз. Пока столько клубов и площадок исчезали за последние годы, Sub Club сумел отбиться от невзгод благодаря смеси проницательной деловой хватки нынешнего владельца Майка Грива и точной политике музыкального букинга. Блестящие резиденты Harri Harrigan и Dominic Capello — неотъемлемая часть состава клуба и его продолжающегося успеха, они управляют субботней ночью Subculture и претендуют на одну из самых долгоживущих резиденций в истории клубной культуры.
Добавьте к этому эклектичные, печально известные воскресные вечера, которые ранее проводили местные Optimo (диджеи JD Twitch и JG Wilkes), и лояльно шумную толпу, движимую любовью к хаусу и техно, — и его привлекательность непреодолима. Наряду с институцией магазина пластинок Rubadub и длинной чередой диджеев, продюсеров и вечеринок — от Slam и их влиятельного лейбла Soma до новейшего поколения талантов, включая Eclair Fifi, Jasper James и Nightwave, — «Subbie» является одной из главных причин, по которой Глазго — обязательное место для лучших в танцевальной музыке. Все — от Carl Craig до Lil' Louis и Honey Dijon — отыгрывали эту комнату из той тёмной будки.
Жизнь владельца Sub Club Майка Грива густо переплетена с историей шотландской рейв-культуры — нарративом, тесно связанным с Sub Club. Выросший в Глазго, он начинал в Абердине — городе в 150 милях к северо-востоку, который оказал неожиданное влияние на первые вибрации шотландского эйсид-хауса.
«Я был в Абердине в конце семидесятых — начале восьмидесятых, и именно тогда я начал тусить с Harri, который тоже жил там в то время, — вспоминает он. — Мы друзья очень, очень давно и ходили в местный клуб The Venue. У него был типичный инди-диско репертуар: одна и та же музыка каждую неделю плюс живые группы».
«В то же время мы начали исследовать современную чёрную американскую музыку, — продолжает он. — Появлялся хип-хоп, и мы оба любили регги. Первый диджейский опыт Harri был именно как регги-диджея. Я помог ему продвигать вечеринку в Абердине в начале восьмидесятых, потом Harri через пару лет вернулся в Глазго. Он начал играть на вечеринке под названием Sub Club ещё до того, как появилась площадка с таким же названием».
После возвращения Harri в Глазго Майк начал вести вечеринку Bang Club вместе с другим одержимым музыкой Джимом Ренни. Это свежее звучание хауса, смешивающее машинные биты с сильными мелодиями, начинало взрываться в клубах по всей Великобритании. Убойные треки включали «The House Music Anthem» Marshall Jefferson, раннюю хаус-классику, наряду с «Let's Start II Dance Again» Hamilton Bohannan и фанком Lyn Collins «Think (About It)».
«Около 1986 года мы начали покупать много этой новой музыки, — говорит Майк. — Один парень в лондонском магазине сказал, что мы покупаем больше хаус-пластинок в Абердине, чем они в Лондоне в то время. Джим Ренни и я затем открыли свой собственный клуб Fever в начале 1989 года, который вырос из Bang Club. Это был хаус-клуб прямо в тот момент, когда произошла вся революция экстази».
Те ранние вспышки энергии в Абердине были важным двигателем того, что танцевальная музыка укоренилась в Шотландии, движимая сильными связями не только с некоторыми лондонскими музыкальными ритейлерами, но и с зарождающимися сценами в других местах. Майк и его команда использовали свои связи для доступа к последним американским импортам, а журналы вроде Blues and Soul и Record Mirror служили точками отсчёта, особенно при поиске лучших новых треков.
«Диджеи всё время отправляли чарты в эти журналы, — говорит он. — Graeme Park играл в Ноттингеме, и мы пожирали его подборки. Мы связались с ним, когда открылся Fever, и пригласили его в Абердин играть с нами вместе с нашим другим резидентом Джеки Моррисон».
«Как раз когда мы открыли Fever в 1989 году, HMV открыл огромный магазин на главной улице Абердина. Менеджер, с которым Джим ранее работал в глазвегианском магазине пластинок, создал отдел танцевальной музыки — единственный специализированный отдел во всех магазинах сети по всей Великобритании».
Пока Майк был в Абердине, по мере развития восьмидесятых ночная жизнь Глазго начинала бурлить разными оттенками клубной музыки. Стюарт Макмиллан и Орд Мейкл — легендарный шотландский танцевальный дуэт Slam. Их ранние вылазки как диджеев пришлись на это десятилетие, и они утвердились как международные звёзды и тяжеловесы электронной музыки, известные как новаторы и прогрессивные мыслители с влиянием, простирающимся далеко за пределы шотландской границы. Они были ключевыми игроками в потных объятиях Глазго с танцевальной музыкой и работали с Harri по его возвращении из Абердина.
«Забавно, но две лучшие вечеринки наших формирующих лет были в том же месте, где сейчас находится Sub Club, — говорят Стюарт и Орд. — В середине восьмидесятых площадка называлась Lucifer's, и Harri вёл и играл на пятничной вечеринке Beatbox. Субботняя вечеринка называлась Sub Club и вела её Грэм Уилсон, затем в 1987 году они переименовали площадку в честь неё. Мы также ходили в место за углом под названием Fury Murrys, где мы сделали нашу первую полурегулярную вечеринку Black Market. Она тоже началась в том же году».
Slam выросли в один из самых любимых музыкальных экспортов Глазго. Как артисты, диджеи и владельцы лейбла Soma, они ответственны за выпуск ранних треков французского дуэта Daft Punk, соучредили Riverside Festival и вели Slam Tent — изначально на T in the Park, теперь самостоятельное событие. Такие бэнгеры, как «Positive Education» и «Lifetimes», стали рейв-классикой, и дуэт продолжает выпускать, диджеить и гастролировать. Они также управляли своей площадкой — Arches, почитаемым клубным пространством, которое, к сожалению, закрыло двери в 2015 году. Что касается танцевальной музыки, они видели и сделали всё.
«Slam — это название клубной вечеринки, которую мы начали в июле 1988 года, и к концу того года у нас были вечеринки с четверга по воскресенье, все забитые совершенно новой толпой поклонников эйсид-хауса, — говорят дуэт. — У нас были Black Market в Fury Murrys, Joy в Sub Club по пятницам и Slam по субботам в Tin Pan Alley вместе с воскресеньями в Sub Club, у которых было несколько разных названий, включая Hustle. Три из этих вечеринок попали в топ-10 британских эйсид-хаус вечеринок в ежегоднике журнала i-D в 1988 году».
Майк Грив, который тогда ещё был в Абердине, вспоминает некоторые изменения в ночной жизни, когда двойные клещи экстази и хаус-музыки начали хватать популярную культуру за шкирку. «Когда мы планировали открыть Fever, мы всё ещё стремились иметь смесь программирования — мы играли хип-хоп, соул, джаз, хаус — всё вместе, — говорит он. — Очевидно, музыка становилась более быстрой по ходу ночи, так что ты играл громче и быстрее. Но когда экстази действительно началось, всё резко изменилось. К лету 1989 года, через шесть месяцев после открытия, место полностью ушло в хаус-музыку, и программирование это отражало».
Fever работал несколько лет, прежде чем клубную вечеринку пришлось закрыть, и Майк решил вернуться в Глазго. После периода управления новым баром в городе его попросили руководить Sub Club в 1994 году, и с тех пор он находится в самом сердце площадки.
Задолго до возвращения Майка в Глазго и даже до дней Slam, игравших на площадке в её прежнем обличье Lucifer's, Sub Club прошёл через множество музыкальных воплощений — и это история, в которую Майк углубился с тех пор, как связан с клубом. В пятидесятые и шестидесятые он был известен как Le Cave — спикизи-джазовое место после закрытия, где, по легенде, выступали многие светила сцены, включая Луи Армстронга и Эллу Фицджеральд, после проведения живых шоу в более крупных площадках Глазго, таких как Green's Playhouse.
«Позже в шестидесятые площадка привлекала таких артистов, как Лулу, которая пела там, когда андеграундная рок-сцена достигла пика, — говорит Майк. — Мэгги Белл из Stone the Crows, одна из величайших вокалисток Шотландии, выступала с оригинальными участниками The Sensational Alex Harvey Band. У этого места есть история живой музыки наряду с тем, что оно клуб. Затем, как ни странно, в семидесятые оно стало местом для ужинов с танцами. Им владел Рео Стакис, и это был оригинальный Jamaica Inn, который породил сеть стейк-хаусов под этим названием»
В своём нынешнем обличье передового пространства для вечеринок Sub Club привлекал многих легенд хауса и техно за эти годы: чикагский хаус-король Деррик Картер, мастер за работой Луи Вега и детройтский маэстро Джефф Миллс — лишь некоторые из топ-талантов, украсивших вертушки. Но именно навыки резидентов помогли удержать клуб устремлённым в будущее и дали ему репутацию пространства, в котором должен танцевать любой преданный клаббер. Optimo сумели вести блестящий воскресный вечер невероятные 13 лет, поддерживая левоцентристскую политику букинга и звуковую эстетику, построенную вокруг пост-панка, техно, даба и экспериментальной музыки. С 1997 по 2010 год они обеспечивали то, что утро понедельника становилось борьбой для взыскательных рейверов по всему Глазго, которые приползали на работу с одними лишь воспоминаниями о предыдущей ночи.
Ещё более впечатляющи достижения Harri, который является резидентом Sub Club с 1990 года — сначала в составе Atlantis со Slam до 1994 года, а затем запустил Subculture в ту же субботнюю ночь. За эти годы он стал почитаем коллегами, но остаётся одним из самых недооценённых хаус- и техно-диджеев.
«В конце восьмидесятых и девяностых казалось, что все ходили куда-то четыре раза в неделю, — вспоминает Harri. — Я играл в Sub Club довольно регулярно с 1985 года, ещё до того, как стал резидентом. Я не помню плохой ночи. Некоторые из моих любимых — игра с моим сыном [диджеем Джаспером Джеймсом], когда ему только исполнилось 18, и шестичасовой бэк-ту-бэк с Эндрю Уэзероллом».
Он перечисляет такие треки, как «Magic Feet» Майка Данна, «Washing Machine» Mr Fingers, «French Kiss» Lil Louis — как вечные фавориты Sub Club из глубин его ящика с пластинками. Несмотря на длительную связь с площадкой, он всё ещё получает прилив адреналина от игры в этом пространстве.
«Я люблю субботы там, всегда любил, и следующая, которую я играю, вероятно, будет моей любимой, — смеётся Harri. — Мои лучшие ночи сливаются в один прекрасный, граничащий с религиозным опыт с единомышленниками. Я люблю встречать клубберов, которые говорят, что это их первый раз в Sub Club и они сражены площадкой и музыкой. Я всегда это люблю. Я также всегда помню капитана шотландской футбольной команды, в отключке, пытающегося заказать напитки в гардеробе».
Доктор Сара Лоундс — писательница, куратор и преподаватель, переехавшая в Глазго в 1993 году учиться. Сейчас научный сотрудник Норвичского университета искусств, она написала множество книг, освещающих творческую сцену, включая «Contemporary Artists Working Outside the City: Creative Retreat» (2018), «The DIY Movement in Art, Music and Publishing» (2016) и «Social Sculpture: The Rise of the Glasgow Art Scene» (2010). Сара погрузилась в ночную жизнь не меньше, чем в учёбу, и называет Sub Club наряду с Arches — площадкой Slam, открывшейся в 1991 году за углом под Центральным вокзалом Глазго, — двумя важнейшими клубными направлениями города.
«Я ходила танцевать с друзьями в оба, где можно было почувствовать бас всем телом, — вспоминает она. — Детройтское техно и чикагский хаус были в порядке вещей, их играли приезжие американские диджеи вроде Хуана Аткинса, Блейка Бакстера, Ларри Хёрда (он же Mr Fingers) и Кэджмера»
Будучи студенткой, Сара не только отрывалась в этих пространствах, но и работала в них — за барной стойкой, а также диджеем и промоутером Optimo в перерывах между занятиями. Она считает, что есть отдельные и переплетённые между собой аспекты Глазго, которые повлияли на звучание города и его ночную жизнь.
«Один — это давнее соперничество между протестантскими и католическими общинами в городе, а другой — драматические периоды подъёмов и спадов города, — объясняет она. — Глазго вырос из маленького городка в загрязнённый, перенаселённый мегаполис за сто лет. К концу XIX века население города чрезвычайно разрослось, в основном из-за массового притока переселенцев, вытесненных Горными зачистками и Ирландским картофельным голодом», — говорит Сара. «Большинство первых ирландских поселенцев были католиками и работали в основном как потогонная рабочая сила в новых отраслях — текстильной, химической и красильной — и как подсобные строительные рабочие и портовые грузчики. Более малочисленная община ирландских протестантских рабочих-иммигрантов была больше сосредоточена в текстильных ремёслах, а позже в судостроении и машиностроении».
В своей книге «Social Sculpture» Сара отмечает влияние, которое приход этих новых общин оказал на возможности для развлечений и общения. К 1930-м годам в городе было более 130 кинотеатров, а к 1946 году — 93 танцевальных зала, почти «в три раза больше на душу населения, чем в Лондоне». Хотя такие досуговые и развлекательные активности расширялись, власти никогда не были в восторге от потенциала ночной экономики Глазго. С промышленной революции и скачка населения города существовали постоянные трения между теми, кто любил веселиться, и движениями за трезвость, выступавшими против потребления алкоголя. Последнее закрепилось в 1853 году принятием Акта Форбса Маккензи. Лицензионные законы были жёстко зафиксированы между 8 утра и 11 вечера с закрытием по воскресеньям, и эти драконовские ограничения с тех пор продолжали навязываться городу.
В семидесятые Глазго принимал живые концерты многих крупнейших поп-исполнителей того времени, но особенно шумное выступление панков The Stranglers привело к тому, что совет запретил таким группам выступать. На концерте толпа высыпала на сцену, и один из присутствовавших членов совета сравнил это с «мини-бунтом». Когда такие выступления больше не разрешались, любым молодым панкам, желавшим пойти посмотреть на новейшие группы вроде The Fall или The Clash, приходилось ехать в соседний Пейсли. Кратковременное смягчение, похоже, наступило, когда Глазго был удостоен статуса Культурной столицы в 1990 году, что показывает, как культурная креативность допускается, когда ею управляют власть имущие. По словам Slam, это послабление стало смешанным благословением.
«Нам вдруг стали давать лицензию до 5 утра каждые выходные, — говорят участники дуэта. — Всё ещё были [нелегальные] рейвы вроде Desert Storm в старых железнодорожных арках в отдалённых парках, но у нас была самая континентальная лицензия в Великобритании, тогда как манчестерские и лондонские клубы закрывались гораздо раньше».
«Это очень помогло, и помимо наших еженедельных суббот в Sub Club мы также проводили серию больших всенощных, которые тоже лицензировались до 8 утра на аудиторию до 5000 человек. Но затем рейв-сцена быстро коммерциализировалась, и много нежелательных элементов в неё проникло, поэтому в 1991 году мы вернулись в андеграунд и обратно только в клубы».
После этого периода Slam обнаружили театр Arches под Центральным вокзалом Глазго. Открыв свои двери в начале девяностых, он стал мультидисциплинарным арт-пространством с спектаклями, ресторанами и клубными вечерами в своей программе, пока в 2015 году не потерял позднюю лицензию. Введённый комендантский час в полночь фактически означал, что клубные вечера больше не могли проводиться.
«Это никогда не было чем-то одним или другим, — говорят Slam об этой легендарной площадке. — Концерты и клубы помогали финансировать художественные проекты, и мы проводили там вечеринки 23 года, пока не пришлось закрыться».
Строгие правила вокруг лицензирования и комендантского часа были очень характерной чертой и для времени Сары в Глазго в девяностые. Она описывает, как лицензионный совет ввёл жёсткие меры для клубов: никакого входа после полуночи и всё закончено к 2 ночи.
«Это означало, что вечеринки могли быть очень сжатыми, — говорит она. — Последний заказ в пабе в 11 вечера, спешка, чтобы попасть в клуб до полуночи, а затем обратно на улицу в течение нескольких часов. В 1994 году это немного ослабили — крайний срок входа сдвинули до 12:30, а время выгона — до 2:30 или 3 утра. Сегодня клубы Глазго всё ещё должны закрываться в 3 утра, если им не предоставлена специальная поздняя лицензия. Это означает две вещи: есть интенсивность, ощущение спешки к каждому вечеру… и часто бывают афтепати для тех, кто ещё не готов идти домой».
DJ-мастерство Slam помогло продвинуть их репутацию далеко за пределы Глазго, когда в конце восьмидесятых начала разгораться искра эйсид-хауса. Прежде чем их репутация ведущих диджеев взорвалась, дуэт начал ездить между разными городами на севере Англии, заводя связи и устанавливая новые дружеские отношения, чтобы раздувать пламя зарождающейся сцены.
«Мы часто ездили в Манчестер в конце восьмидесятых — начале девяностых и подружились с Джоном ДаСильвой, а через него — с такими диджеями, как Грэм Парк и Майк Пикеринг, которые были немного старше, — говорят они. — Мы садились на поезд, приезжали и тусовались в Dry Bar, магазине пластинок Eastern Bloc и Joe Bloggs в торговом центре Arndale. Позже менеджер Dry, Лерой Ричардсон, организовывал автобусы, чтобы привозить людей на наши большие всенощные в Глазго».
Диджей манчестерской Hacienda Джон ДаСильва был не только первым гостем, которого они пригласили в Глазго, но и одним из первых, кто по-настоящему сводил пластинки вместе. До этого большая часть саундтрека создавалась путём простого наложения треков, но вскоре Стю, Орд и Харри из Sub Club тоже начали микшировать, соединяя хаус и техно в один захватывающий поток. Затем Slam пригласили выступить в Hacienda на вечеринке Джона Hot в Манчестере.
«Она проходила каждую среду с Майком Пикерингом и была настоящим откровением, — говорят они. — Это был гораздо больший масштаб, чем наши вечеринки в Глазго, которые были ограничены 500 людьми. Здесь более тысячи человек отрывались в середине недели».
Сеть пары продолжала расширяться вниз по хребту страны. Они подружились с такими людьми, как Ники Холлоуэй в Лондоне, который пригласил их играть в Milk Bar, а также с Дэнни Рэмплингом с его вечеринкой Pure и Дэйвом Биром из печально известного Back to Basics в Лидсе.
«Думаю, это было началом так называемой Балеарской сети по всей Великобритании. В неё в итоге вошли The Bomb в Ноттингеме, Sugarsweet, а позже Shine в Белфасте и Fever в Абердине. Диджеи, включая Эндрю Уэзеролла, Дэвида Холмса, Джастина Робертсона и Slam, регулярно играли в большинстве этих мест. Мы не задумываясь прыгали в фургон и ехали с одного конца страны на другой ради вечеринки, или, если Slam были забронированы, с нами ехала целая команда…»
Помимо входящих географических связей, существовали международные отношения между Глазго и другими американскими городами, такими как Чикаго и Детройт. Уроженец Детройта, диджей и продюсер Клод Янг даже переехал в Глазго — настолько сильна была синергия между двумя городами. Эта глобальная сеть продолжала передавать сигналы между этими локациями вплоть до сегодняшнего дня.
Slam говорят: «Несомненно, существовал резонанс между энергией чикагского и детройтского хауса и техно и постиндустриальной борьбой Глазго, а также были местные диджеи и продюсеры с такими же странными псевдонимами, как у их американских коллег».
«Харри в Atlantis, позже переименованном в Subculture, Твитч из Pure, H'atch и J'Ilkes, которые вели Knucklehead в Art School, не говоря уже об A-man и Panic из Tangent, устраивавших рейвы на поездах, лодках и в подземных бункерах, и о мобильных звуковых установках вроде Desert Storm и Breach of the Peace».
Собственный лейбл Slam, Soma, подчеркнул это международное видение, выпуская записи таких артистов, как Daft Punk и Йеспер Дальбек, которые впоследствии стали героями танцевальной музыки. Именно этот лейбл выпустил оригинальный релиз классики Daft Punk — «Da Funk». И пока ранняя танцевальная сцена набирала обороты, независимая гитарная музыка также долгое время ассоциировалась с городом благодаря доморощенным талантам Postcard Records, Orange Juice Эдвина Коллинза, Teenage Fanclub и многих других. Этос «сделай сам», зародившийся в панке, разделяли ключевые игроки, независимо от того, какой шум они производили.
Как говорят Slam, преобладающей установкой была энергия и действие. Если не было чего-то по твоему вкусу, ты шёл и воплощал это в реальность.
«Если никто не делает музыку, которая тебе нравится, в твоём городе — начинай делать её сам, — говорят они. — Открывай лейбл, открывай фэнзин. Мы находились под влиянием нашего окружения. Тяжёлая промышленность была в упадке, но этос тяжёлого пьянства и тяжёлого труда всё ещё присутствовал, хотя в восьмидесятые также зарождалась гранжевая креативность, и мы были частью этого…»
