Из ниоткуда: как британские города сформировали рейв-культуру
Джим Оттевилл
ГЛАВА 1
«УШЁЛ НА ВЫХОДНЫЕ, А ЭТО ДЛИЛОСЬ ВЕЧНО…»
«Лучшие записи того времени были как послания из разных стран и городов
— они передавались через клубы и позволяли заглянуть в то, что происходило где-то ещё».
— Нил Ландструмм
Шотландская страсть к рейву почти так же легендарна, как и её головокружительный энтузиазм по части закусок, забивающих артерии. От макаронных пирогов в автоматах и жареных в кипящем масле батончиков «Марс» в рыбных лавках до сырого, сокрушительного техно и бесконечных афтепати — некоторые черты шотландского национального характера тяготеют к крайностям. Или, по крайней мере, воплощают страстную жажду выжать всё до капли из любой ситуации.Глазго — крупнейший город Шотландии, пользующийся дурной славой эпицентра ночной жизни, с которым лишь немногие могут сравниться. Наряду с другими прогрессивными центрами электронной музыки, такими как Берлин или Барселона, эту славу подпитывают изобилие блестящих клубов и магазинов пластинок и целый ряд всемирно любимых продюсеров и диджеев, для которых он является домом. В 2022 году население Глазго составляет 1,6 миллиона человек и продолжает расти. Это делает его четвёртым по величине городом Великобритании — размер хорошо обеспеченного клубами и концертными площадками. От дорогих сердцу ушедших Arches и Soundhaus в Финнистоне до La Cheetah через Berkeley Suite, складского и арт-хаба SWG3 и гранжевого бара Nice N Sleazy — ночные предложения города столь же разнообразны, сколь и заряжающи. Но чтобы проследить завидную родословную электронной музыки Глазго, нужно вернуться во времена, когда он был известен больше промышленностью, производством и торговлей, чем неутолимой жаждой Buckfast и битов.
***
Когда опустился занавес XIX века, репутация Глазго как центра производства была прочно установлена — выкованная в белом жаре промышленной революции, движимой в городе судостроением. Приход тяжёлой промышленности был возвещён открытием знаменитой верфи Уильяма Элдера Fairfield в 1864 году у реки Клайд — жизненно важного торгового пути, который вьётся через Глазго. Последовавший взрыв населения увеличил его численность с 84 000 в 1800 году до 762 000 к 1901 году, поскольку его эволюция привлекала орды рабочих, жаждущих урвать свой кусок. Верфи на Клайде играли важную роль в судостроении в этот период: рабочие вокруг реки были ответственны почти за пятую часть производства мировых пароходов. Тяжёлый труд этой отрасли помог сформировать экономику города здесь и в районе Гован.
Если проследить течение реки на юго-восток от города, вы наткнётесь на мост Глазго (также известный как Ямайский) — маршрут, соединяющий с Ямайка-стрит и кишащий суетой. В этой части города когда-то пожимали руки над ромом и сахаром, причём последнее название улицы происходит от процветающей торговли с Вест-Индией в конце XVIII века. Наряду с другими улицами города, такими как Бьюкенен-стрит и Ингрэм-стрит, название Ямайского моста происходит от связей Глазго с рабством и его трансатлантической торговлей, связывая город с людьми и занятиями болезненной истории Британской империи. Если в те времена вы ввозили или вывозили товары из Глазго, скорее всего, вы хранили их на складе на Ямайка-стрит. По мере развития она стала центром торговли тканями — отрасли, почти столь же важной для местной экономики, как судостроение. Историк Клэр Макдейд описала, как к середине XIX века каждый десятый житель Глазго был занят в текстильной промышленности. Именно в этот период Глазго заслужил имя «мастерской мира» и стал известен как второй город империи. Этот район претерпел множество промышленных изменений по мере роста в соответствии с быстро растущей экономикой. Однако после мировых войн Глазго вступил в период упадка и безработицы. В наше время Ямайка-стрит остаётся активной веной Глазго, хотя теперь деньги бойко обмениваются в магазинах на главной улице, сетевых отелях и точках быстрого питания.
Обычно это улица размыта движением и обрамлена гулом автобусов и поездов, идущими в/из Центрального вокзала Глазго прямо за углом на Гордон-стрит. Но если позволить глазам прорезать гул, сфокусироваться на маленькой двери дома 22 по Ямайка-стрит и спуститься по слегка опасной лестнице в подвал, вы обнаружите себя в другом измерении. В большинство доковидных и постковидных пятниц, суббот и даже воскресных вечеров это будет измерение, где пот капает с низкого потолка на дикую массу ревущих рук и ладоней. Они будут двигаться под электронный саундтрек, приводимый в движение хорошо оснащённой звуковой системой, специально спроектированной, чтобы вдавить находящихся в комнате в повиновение.
Добро пожаловать в Sub Club — одно из самых маленьких, самых шумных и работающих без остановки подвальных пространств Великобритании. Он властвует над этим маленьким участком недвижимости Глазко более 30 лет и совершенно заслуженно почитается рейверами и клабберами несмотря на то, что способен вместить лишь 400 из них за раз. Пока столько клубов и площадок исчезали за последние годы, Sub Club сумел отбиться от невзгод благодаря смеси проницательной деловой хватки нынешнего владельца Майка Грива и точной политике музыкального букинга. Блестящие резиденты Harri Harrigan и Dominic Capello — неотъемлемая часть состава клуба и его продолжающегося успеха, они управляют субботней ночью Subculture и претендуют на одну из самых долгоживущих резиденций в истории клубной культуры.
Добавьте к этому эклектичные, печально известные воскресные вечера, которые ранее проводили местные Optimo (диджеи JD Twitch и JG Wilkes), и лояльно шумную толпу, движимую любовью к хаусу и техно, — и его привлекательность непреодолима. Наряду с институцией магазина пластинок Rubadub и длинной чередой диджеев, продюсеров и вечеринок — от Slam и их влиятельного лейбла Soma до новейшего поколения талантов, включая Eclair Fifi, Jasper James и Nightwave, — «Subbie» является одной из главных причин, по которой Глазго — обязательное место для лучших в танцевальной музыке. Все — от Carl Craig до Lil' Louis и Honey Dijon — отыгрывали эту комнату из той тёмной будки.
Жизнь владельца Sub Club Майка Грива густо переплетена с историей шотландской рейв-культуры — нарративом, тесно связанным с Sub Club. Выросший в Глазго, он начинал в Абердине — городе в 150 милях к северо-востоку, который оказал неожиданное влияние на первые вибрации шотландского эйсид-хауса.
«Я был в Абердине в конце семидесятых — начале восьмидесятых, и именно тогда я начал тусить с Harri, который тоже жил там в то время, — вспоминает он. — Мы друзья очень, очень давно и ходили в местный клуб The Venue. У него был типичный инди-диско репертуар: одна и та же музыка каждую неделю плюс живые группы».
«В то же время мы начали исследовать современную чёрную американскую музыку, — продолжает он. — Появлялся хип-хоп, и мы оба любили регги. Первый диджейский опыт Harri был именно как регги-диджея. Я помог ему продвигать вечеринку в Абердине в начале восьмидесятых, потом Harri через пару лет вернулся в Глазго. Он начал играть на вечеринке под названием Sub Club ещё до того, как появилась площадка с таким же названием».
После возвращения Harri в Глазго Майк начал вести вечеринку Bang Club вместе с другим одержимым музыкой Джимом Ренни. Это свежее звучание хауса, смешивающее машинные биты с сильными мелодиями, начинало взрываться в клубах по всей Великобритании. Убойные треки включали «The House Music Anthem» Marshall Jefferson, раннюю хаус-классику, наряду с «Let's Start II Dance Again» Hamilton Bohannan и фанком Lyn Collins «Think (About It)».
«Около 1986 года мы начали покупать много этой новой музыки, — говорит Майк. — Один парень в лондонском магазине сказал, что мы покупаем больше хаус-пластинок в Абердине, чем они в Лондоне в то время. Джим Ренни и я затем открыли свой собственный клуб Fever в начале 1989 года, который вырос из Bang Club. Это был хаус-клуб прямо в тот момент, когда произошла вся эта революция экстази».
Те ранние вспышки энергии в Абердине были важным двигателем того, что танцевальная музыка укоренилась в Шотландии, движимая сильными связями не только с некоторыми лондонскими музыкальными ритейлерами, но и с зарождающимися сценами в других местах. Майк и его команда использовали свои связи для доступа к последним американским импортам, а журналы вроде Blues and Soul и Record Mirror служили точками отсчёта, особенно при поиске лучших новых треков.
«Диджеи всё время отправляли чарты в эти журналы, — говорит он. — Graeme Park играл в Ноттингеме, и мы пожирали его подборки. Мы связались с ним, когда открылся Fever, и пригласили его в Абердин играть с нами вместе с нашим другим резидентом Джеки Моррисон».
«Как раз когда мы открыли Fever в 1989 году, HMV открыл огромный магазин на главной улице Абердина. Менеджер, с которым Джим ранее работал в глазвегианском магазине пластинок, создал отдел танцевальной музыки — единственный специализированный отдел во всех магазинах сети по всей Великобритании».
***
Пока Майк был в Абердине, ночная жизнь Глазго восьмидесятых начинала бурлить разными оттенками клубной музыки. Стюарт Макмиллан и Орд Мейкл — легендарный шотландский танцевальный дуэт Slam. Их ранние вылазки как диджеев пришлись на это десятилетие, и они утвердились как международные звёзды и тяжеловесы электронной музыки, известные как новаторы и прогрессивные мыслители с влиянием, простирающимся далеко за пределы шотландской границы. Они были в числе тех, кто помог Глазго в потных объятиях принять танцевальную музыку и работали с Harri по его возвращении из Абердина.
«Забавно, но две лучшие вечеринки наших формирующих лет были в том же месте, где сейчас находится Sub Club, — говорят Стюарт и Орд. — В середине восьмидесятых площадка называлась Lucifer's, и Harri играл на пятничной вечеринке Beatbox. Субботняя вечеринка от Грэма Уилсона называлась Sub Club, в 1987 году они переименовали площадку в ее честь. Мы также ходили в место за углом под названием Fury Murrys, где мы сделали нашу первую полурегулярную вечеринку Black Market. Она тоже началась в тот год».
Slam выросли в один из самых любимых музыкальных экспортов Глазго. Как артисты, диджеи и владельцы лейбла Soma, они ответственны за выпуск ранних треков французского дуэта Daft Punk, соучредили Riverside Festival и вели Slam Tent — изначально на T in the Park, теперь самостоятельное событие. Такие бэнгеры, как «Positive Education» и «Lifetimes», стали рейв-классикой, и дуэт продолжает выпускать, диджеить и гастролировать. Они также управляли своей площадкой — Arches, почитаемым клубным пространством, которое, к сожалению, закрыло двери в 2015 году. Что касается танцевальной музыки, они видели и сделали всё.
«Slam — это название клубной вечеринки, которую мы начали в июле 1988 года, и к концу того года у нас были вечеринки с четверга по воскресенье, все забитые совершенно новой толпой поклонников эйсид-хауса, — говорит дуэт. — У нас были Black Market в Fury Murrys, Joy в Sub Club по пятницам и Slam по субботам в Tin Pan Alley вместе с воскресеньями в Sub Club, у которых было несколько разных названий, включая Hustle. Три из этих вечеринок попали в топ-10 британских эйсид-хаус вечеринок в ежегоднике журнала i-D в 1988 году».
Майк Грив, который тогда ещё был в Абердине, вспоминает некоторые изменения в ночной жизни, когда двойные клещи экстази и хаус-музыки начали хватать популярную культуру за шкирку. «Когда мы планировали открыть Fever, мы всё ещё стремились развивать разные направления — мы играли хип-хоп, соул, джаз, хаус — всё вместе, — говорит он. — Очевидно, музыка становилась более быстрой по ходу ночи, так что ты играл громче и быстрее. Но когда экстази действительно началось, всё резко изменилось. К лету 1989 года, через шесть месяцев после открытия, место полностью ушло в хаус-музыку, и программа это отражала».
Fever работал несколько лет, прежде чем клубную вечеринку пришлось закрыть, и Майк решил вернуться в Глазго. После управления новым баром в городе его попросили руководить Sub Club в 1994 году, и с тех пор он находится в самом сердце площадки.
Задолго до возвращения Майка в Глазго и даже до дней Slam, игравших на площадке в её прежнем обличье Lucifer's, Sub Club прошёл через множество музыкальных воплощений — и это история, в которую Майк углубился с тех пор, как связан с клубом. В пятидесятые и шестидесятые он был известен как Le Cave — подпольное джазовое место после закрытия, где, по легенде, выступали многие светила сцены, включая Луи Армстронга и Эллу Фицджеральд, после проведения живых шоу в более крупных площадках Глазго, таких как Green's Playhouse.
«Позже в шестидесятые площадка привлекала таких артистов, как Лулу, которая пела там, когда андеграундная рок-сцена достигла пика, — говорит Майк. — Мэгги Белл из Stone the Crows, одна из величайших вокалисток Шотландии, выступала с оригинальными участниками The Sensational Alex Harvey Band. У этого места есть история живой музыки наряду с тем, что это клуб. Затем, как ни странно, в семидесятые оно стало местом для ужинов с танцами. Им владел Рео Стакис, и это был оригинальный Jamaica Inn, который породил сеть стейк-хаусов под этим названием».
В своём нынешнем обличье ключевого пространства для вечеринок Sub Club привлекал многих легенд хауса и техно за эти годы: чикагский хаус-король Деррик Картер, мастер за работой Луи Вега и детройтский маэстро Джефф Миллс — лишь некоторые из топ-талантов, украсивших вертушки. Но именно навыки резидентов помогли удержать клуб устремлённым в будущее и дали ему репутацию пространства, в котором должен танцевать любой преданный клаббер. Optimo сумели вести блестящий воскресный вечер невероятные 13 лет, поддерживая левоцентристскую политику букинга и звуковую эстетику, построенную вокруг пост-панка, техно, даба и экспериментальной музыки. С 1997 по 2010 год они делали всё, чтобы утро понедельника превращалось в испытание для взыскательных рейверов по всему Глазго, которые приползали на работу с одними лишь воспоминаниями о предыдущей ночи.
Ещё более впечатляющи достижения Harri, который является резидентом Sub Club с 1990 года — сначала в составе Atlantis со Slam до 1994 года, а затем запустил Subculture в ту же субботнюю ночь. За эти годы он стал почитаем коллегами, но остаётся одним из самых недооценённых хаус- и техно-диджеев.
«В конце восьмидесятых и девяностых казалось, что все ходили куда-то четыре раза в неделю, — вспоминает Harri. — Я играл в Sub Club довольно регулярно с 1985 года, ещё до того, как стал резидентом. Я не помню плохой ночи. Некоторые из моих любимых — игра с моим сыном [диджеем Джаспером Джеймсом], когда ему только исполнилось 18, и шестичасовой бэк-ту-бэк с Эндрю Уэзероллом».
Он перечисляет такие треки, как «Magic Feet» Майка Данна, «Washing Machine» Mr Fingers, «French Kiss» Lil Louis — как вечные фавориты Sub Club из глубин его кейса с пластинками. Несмотря на длительную связь с площадкой, он всё ещё получает прилив адреналина от игры в этом пространстве.
«Я люблю субботы там, всегда любил, и следующая, которую я играю, вероятно, будет моей любимой, — смеётся Harri. — Мои лучшие ночи сливаются в один прекрасный, граничащий с религиозным опыт с единомышленниками. Я люблю встречать клабберов, которые говорят, что это их первый раз в Sub Club и они сражены площадкой и музыкой. Я всегда это обожаю. Я также всегда помню капитана шотландской футбольной команды в отключке, пытающегося заказать напитки в гардеробе».
***
Доктор Сара Лоундс — писательница, куратор и преподаватель, переехавшая в Глазго в 1993 году учиться. Сейчас научный сотрудник Норвичского университета искусств, она написала множество книг, освещающих творческую сцену, включая «Contemporary Artists Working Outside the City: Creative Retreat» (2018), «The DIY Movement in Art, Music and Publishing» (2016) и «Social Sculpture: The Rise of the Glasgow Art Scene» (2010). Сара погрузилась в ночную жизнь не меньше, чем в учёбу, и называет Sub Club наряду с Arches — площадкой Slam, открывшейся в 1991 году за углом под Центральным вокзалом Глазго, — двумя важнейшими клубными направлениями города.
«Я ходила танцевать с друзьями в оба, там можно было почувствовать бас всем телом, — вспоминает она. — Детройтское техно и чикагский хаус были в порядке вещей, их играли приезжие американские диджеи вроде Хуана Аткинса, Блейка Бакстера, Ларри Хёрда (он же Mr Fingers) и Кэджмера»
Будучи студенткой, Сара не только отрывалась в этих пространствах, но и работала в них — за барной стойкой, а также диджеем и промоутером Optimo в перерывах между занятиями. По её мнению, на звучание города и его ночную жизнь повлияли особые и при этом тесно переплетённые аспекты Глазго.
«Один — это давнее соперничество между протестантскими и католическими общинами в городе, а другой — драматические периоды подъёмов и спадов города, — объясняет она. — Глазго вырос из маленького городка в загрязнённый, перенаселённый мегаполис за сто лет. К концу XIX века население города чрезвычайно разрослось, в основном из-за массового притока переселенцев, вытесненных Горными зачистками и Ирландским картофельным голодом», — говорит Сара. «Большинство первых ирландских поселенцев были католиками и работали в основном как потогонная рабочая сила в новых отраслях — текстильной, химической и красильной — и как подсобные строительные рабочие и портовые грузчики. Более малочисленная община ирландских протестантских рабочих-иммигрантов была больше сосредоточена в текстильных ремёслах, а позже в судостроении и машиностроении».
В своей книге «Social Sculpture» Сара отмечает влияние, которое приход этих новых общин оказал на возможности для развлечений и общения. К 1930-м годам в городе было более 130 кинотеатров, а к 1946 году — 93 танцевальных зала, почти «в три раза больше на душу населения, чем в Лондоне». Хотя такие досуговые активности расширялись, власти никогда не были в восторге от потенциала ночной экономики Глазго. С промышленной революции и скачка населения города существовали постоянные трения между теми, кто любил веселиться, и движениями за трезвость, выступавшими против потребления алкоголя. Последнее закрепилось в 1853 году принятием Акта Форбса Маккензи. Лицензионные законы были жёстко зафиксированы между 8 утра и 11 вечера с закрытием по воскресеньям, и эти драконовские ограничения с тех пор продолжали навязываться городу.
В семидесятые Глазго принимал живые концерты многих крупнейших поп-исполнителей того времени, но особенно шумное выступление панков The Stranglers привело к тому, что совет запретил таким группам выступать. На концерте толпа вылезала на сцену, и один из присутствовавших членов совета сравнил это с «мини-бунтом». Когда такие выступления больше не разрешались, любым молодым панкам, желавшим пойти посмотреть на новейшие группы вроде The Fall или The Clash, приходилось ехать в соседний Пейсли. Кратковременное смягчение, похоже, наступило, когда Глазго был удостоен статуса Культурной столицы в 1990 году, что показывает, как креативность допускается, когда ею управляют власть имущие. По словам Slam, это послабление стало смешанным благословением.
«Нам вдруг стали давать лицензию до 5 утра каждые выходные, — говорят участники дуэта. — Всё ещё были [нелегальные] рейвы вроде Desert Storm в старых железнодорожных арках в отдалённых парках, но у нас была самая континентальная лицензия в Великобритании, тогда как манчестерские и лондонские клубы закрывались гораздо раньше».
«Это очень помогло, и помимо наших еженедельных суббот в Sub Club мы также проводили серию больших всенощных, которые тоже лицензировались до 8 утра на аудиторию до 5000 человек. Но затем рейв-сцена быстро коммерциализировалась, и много нежелательных элементов в неё проникло, поэтому в 1991 году мы вернулись в андеграунд и обратно в клубы».
После этого периода Slam обнаружили театр Arches под Центральным вокзалом Глазго. Открыв свои двери в начале девяностых, он стал мультидисциплинарным арт-пространством с спектаклями, ресторанами и клубными вечерами в своей программе, пока в 2015 году не потерял лицензию. Введённый комендантский час в полночь фактически означал, что клубные вечера больше не могут проводиться.
«Это никогда не было чем-то одним или другим, — говорят Slam об этой легендарной площадке. — Концерты и клубы помогали финансировать художественные проекты, и мы проводили там вечеринки 23 года, пока не пришлось закрыться».
Строгие правила вокруг лицензирования и комендантского часа были очень характерной чертой и для времени Сары в Глазго в девяностые. Она описывает, как лицензионный совет ввёл жёсткие меры для клубов: никакого входа после полуночи и финал в 2 ночи.
«Это означало, что вечеринки могли быть очень сжатыми, — говорит она. — Последний заказ в пабе в 11 вечера, спешка, чтобы попасть в клуб до полуночи, а затем обратно на улицу в течение нескольких часов. В 1994 году это немного ослабили — крайний срок входа сдвинули до 12:30, а время разгона — до 2:30 или 3 утра. Сегодня клубы Глазго всё ещё должны закрываться в 3 утра, если им не предоставлена специальная «поздняя» лицензия. Отсюда следует две вещи: во-первых, возникает особая интенсивность — ощущение, что каждый вечер надо торопиться… во-вторых, часто бывают афтепати для тех, кто ещё не готов идти домой».
***
Диджейские скилы Slam помогли продвинуть их далеко за пределы Глазго, когда в конце восьмидесятых начал разгораться эйсид-хаус. Прежде чем их репутация как ведущих диджеев взорвалась, дуэт начал ездить между разными городами на севере Англии, обретая контакты и новые дружеские отношения, чтобы раздувать пламя зарождающейся сцены.
«Мы часто ездили в Манчестер в конце восьмидесятых — начале девяностых и подружились с Джоном ДаСильвой, а через него — с такими диджеями, как Грэм Парк и Майк Пикеринг, которые были немного старше, — говорят они. — Мы садились на поезд, приезжали и тусовались в Dry Bar, магазине пластинок Eastern Bloc и Joe Bloggs в торговом центре Arndale. Позже менеджер Dry, Лерой Ричардсон, организовывал автобусы, чтобы привозить людей на наши большие ол-найтеры в Глазго».
Диджей манчестерской Hacienda Джон ДаСильва был не только первым гостем, которого они пригласили в Глазго, но и одним из первых, кто по-настоящему сводил пластинки. До этого большая часть саундтрека создавалась путём простого наложения треков, но вскоре Стю, Орд и Харри из Sub Club тоже начали микшировать, соединяя хаус и техно в один захватывающий поток. Затем Slam пригласили выступить в Hacienda на вечеринке Джона Hot в Манчестере.
«Она проходила каждую среду с Майком Пикерингом и была настоящим откровением, — говорят они. — Это был гораздо больший масштаб, чем наши вечеринки в Глазго, которые вмещали не больше 500 человек. Здесь же более тысячи человек отрывались в середине недели».
Их связи продолжали шириться по всей стране — с севера на юг. Они подружились с такими людьми, как Ники Холлоуэй в Лондоне, который пригласил их играть в Milk Bar, а также с Дэнни Рэмплингом с его вечеринкой Pure и Дэйвом Биром из печально известного Back to Basics в Лидсе.
«Думаю, это было началом так называемой Балеарской сети по всей Великобритании. В неё в итоге вошли The Bomb в Ноттингеме, Sugarsweet, а позже Shine в Белфасте и Fever в Абердине. Диджеи, включая Эндрю Уэзеролла, Дэвида Холмса, Джастина Робертсона и Slam, регулярно играли в большинстве этих мест. Мы не задумываясь прыгали в фургон и ехали с одного конца страны на другой ради вечеринки, или, если Slam были забронированы, с нами ехала целая команда…»
Помимо географических связей, ведущих в Глазго, существовали международные отношения с другими американскими городами, такими как Чикаго и Детройт. Уроженец Детройта, диджей и продюсер Клод Янг даже переехал в Глазго — настолько сильна была синергия между двумя городами. Эта глобальная сеть продолжает работать между этими городами и сегодня.
Slam говорят: «Несомненно, существовал резонанс между энергией чикагского и детройтского хауса и техно и постиндустриальной борьбой Глазго, а также были местные диджеи и продюсеры с такими же странными псевдонимами, как у американских коллег».
«Харри в Atlantis, позже переименованном в Subculture, Твитч из Pure, H'atch и J'Ilkes, которые вели Knucklehead в Art School, не говоря уже об A-man и Panic из Tangent, устраивавших рейвы на поездах, лодках и в подземных бункерах, и о мобильных звуковых установках вроде Desert Storm и Breach of the Peace».
Собственный лейбл Slam, Soma, подчеркнул это международное видение, выпуская записи таких артистов, как Daft Punk и Йеспер Дальбек, которые впоследствии стали героями танцевальной музыки. Именно этот лейбл выпустил оригинальный релиз классики Daft Punk — «Da Funk». И пока ранняя танцевальная сцена набирала обороты, независимая гитарная музыка также долгое время ассоциировалась с городом благодаря доморощенным талантам Postcard Records, Orange Juice Эдвина Коллинза, Teenage Fanclub и многих других. Дух „сделай сам“, вышедший из панка, разделяли ключевые фигуры сцены — неважно, какую музыку они играли.
Как говорят Slam, преобладающей установкой была энергия и действие. Если не было чего-то по твоему вкусу, ты шёл и воплощал это в реальность.
«Если никто не делает музыку, которая тебе нравится, в твоём городе — начинай делать её сам, — говорят они. — Открывай лейбл, открывай фэнзин. Мы находились под влиянием нашего окружения. Тяжёлая промышленность была в упадке, но дух тяжёлого пьянства и тяжёлого труда всё ещё присутствовал, хотя в восьмидесятые также зарождалась гранжевая креативность, и мы были частью этого…»
***
В отличие от внешне более сурового Глазго, шотландская столица Эдинбург поначалу может показаться туристической ловушкой в клетку. От зданий парламента до Артурова Трона, замка и ежегодного фестиваля в августе — большая часть города кажется идеальной картинкой и любима теми, кто ищет одобренный журналом Time Out аутентичный шотландский опыт. Эдинбург, может, и умеет носить килт, но умеет ли он отрываться? Одним словом — да. Хотя его репутация в танцевальной музыке не так священна, как у Глазго, более крутого брата.
Фред Дикин — диджей, графический дизайнер, креативщик, академик и много кто ещё, хотя многие могут знать его как одну из половин экспериментального электронного дуэта Lemon Jelly. Он вырос в Лондоне, а в середине восьмидесятых отправился учиться в Эдинбург. Тогда он столкнулся с тем, что запомнил как „очень эклектичный и уверенный в себе город“.
«В то время Эдинбург был по-настоящему дерзким.Может, Глазго сейчас и более респектабельный клубный город, но, когда я приехал, всё было не так», — объясняет он.
После прибытия в Шотландию Фред перечисляет целый ряд важных клубных вечеров, которые его сформировали, прежде чем он сам бросился в промоутерство и диджеинг.
«Был Hoochie Coochie под руководством Аллана Кэмпбелла, — вспоминает он. — Он проходил в Coasters в Толлкроссе, гигантское диско на четыре этажа. Я видел там такие группы, как Teenage Fanclub, Primal Scream и A Certain Ratio. Но мне больше нравился Manifesto. Это был гораздо более крутой клуб, работавший по воскресным вечерам, где можно было услышать прото-хаус, танцевальную музыку где-то между диско и хаусом, гоу-гоу, хип-хоп, синт-диско».
«Был ещё отличный клуб Hoover под руководством Питера Эллена, который проложил много новых путей, — продолжает Фред. — Питер работал за прилавком Fopp Records и был одним из первых, кто играл всё, что ему нравилось: в основном раннюю, дорейвовую хаус-музыку».
Будучи ревностным посетителем, Фред вкусил и собственный успех как промоутер, особенно через свою вечеринку Underball. Проходившая в Assembly Rooms в центре Эдинбурга ближе к концу восьмидесятых, вечеринка регулярно собирала 2000 гуляк, а он также устраивал экспериментальные события вроде клуба Misery начала девяностых. Плейлист был гораздо более «офбитным» и дополнялся «странным реквизитом вроде пылесосов и нарезанного лука на танцполе». Фред считает ночной дух Эдинбурга более эклектичным и фанковым, чем в других шотландских городах. Когда ударил хаус, гуляки не стеснялись окунуться с головой.
«Это милая деревня, что может быть плюсом или минусом в зависимости от точки зрения, — смеётся он. — Но хаус-музыка была как цунами, которое мы все подхватили. Кто-то из парней из London Records приехал в Эдинбург и дал мне одну из первых компиляций "House Sounds of Chicago". Я играл треки оттуда на вечеринке Underball, которую мы проводили в Стирлингском замке. А когда хаус действительно ударил, мы сделали клуб Devil Mountain в Fruitmarket Gallery с очень убойным хаус-залом внизу».
«Хаус-музыке было действительно трудно сопротивляться, — продолжает он. — Когда мы только начали её играть, многие поначалу были вроде: "Что это вообще за штука?" А через неделю ты видел их в бандане, стоящими на подиуме, делающими big fish, little fish, cardboard box».
Эдинбургский продюсер и диджей Нил Ландструмм был проводником андеграундного баса и бипов более двух десятилетий, выпуская техно-альбомы на лейблах вроде Tresor и Peacefrog, прежде чем отправиться в более экспериментальную звуковую траекторию. Альбомы на Planet Mu и его собственном лейбле Scandinavia рикошетом прошли через осколки грайма, дабстепа и других динамичных клубных жанров.
«Самое распространённое убеждение — что Эдинбург довольно замкнут и держится в тени, — смеётся он. — Но это было не так в клубах вроде Pure или Sativa в девяностые. У Глазго есть репутация города вечеринок, но в те ранние годы именно Эдинбург был тем самым местом».
Будучи подростком, Нил был сражён музыкой, когда попал на концерт Happy Mondays в глазвегианском SECC, где на разогреве диджеил Майк Пикеринг из Hacienda. Майк, поставивший LFO, стал для Нила моментом озарения — и отправил его в кроличью нору электронных пластинок и музыкального оборудования.
«Сначала я ходил как рейвер, но потом довольно быстро захотел узнать, как делаются эти записи, начал знакомиться с разными людьми, которые рассказывали, какие машины издают какие звуки, а затем начал охотиться за этим оборудованием в магазинах подержанных товаров».
Pure — одна из историй успеха эдинбургского андеграундного клаббинга, вечеринка, вдохновившая преданную и верную толпу и, как пишет Рэй Филп в материале для Red Bull Music Academy, оставившая «сильный след в городе, печально известном тем, что его трудно впечатлить».
Во главе с резидентами Twitch и Brainstorm первое воплощение вечеринки проходило в The Venue и называлось UFO. По словам коллеги-резидента Кэрол Келли, она началась в начале девяностых на волне альтернативной инди-сцены, но была вынуждена сменить облик из-за футбольных хулиганов, регулярно устраивавших разборки.
«Футбольные хулиганы разрушали её несколько раз, поэтому её переименовали и открыли как клуб только для членов, — вспоминает она. — Это происходило по всему Эдинбургу в то время: они облагали данью все пабы и клубы или угрожали их разгромить. Статус клуба только для членов остановил насилие, но всё успокоилось везде через несколько месяцев после его открытия. Танцевальная сцена стала настолько большой, что просто заглушила хулиганов».
Pure любили за его разнообразный плейлист, включавший нью-бит, металл и хаус несмотря на то, что некоторые воспринимали его как чисто техно-тусовку. Но клуб шёл гораздо глубже, и даже его название показывало фигу тем, кто любил, чтобы звучание их мероприятий оставалось в одной колее. По мере того, как Pure набирал обороты и привлекал последователей, его начали посещать заряженные и продвинутые рейверы, приезжавшие из Глазго.
«Связь между городами была такой, что несколько диджеев и команды Pure переехали туда после этого, в частности Twitch [который впоследствии основал Optimo], — говорит Кэрол. — Вечеринка была особенной, потому что в то время вокруг не было ничего подобного. Она действительно сформировала танцевальную сцену в Шотландии того времени».
«На самом деле, казалось, что Энди [Brainstorm] в некотором смысле принёс танцевальную музыку в Эдинбург, несколько раз навещая отца в Тенерифе и открыв для себя балеарскую сцену. В то время Эдинбург всё ещё был погружён в альтернативу, металл и хип-хоп».
По словам Нила Ландструмма, вечеринка давала важное образование как для эдинбургских продюсеров, так и для посетителей: многие пионеры электронной музыки приезжали туда играть.
«Twitch и Brainstorm были законодателями вкуса; они познакомили нас с музыкой Детройта, Чикаго и Голландии, — говорит он. — Нам очень повезло, что они букировали таких людей, как Aphex Twin и Orbital, Sabresonic, Underground Resistance, Энди Уэзеролл».
«Одна из лучших историй, которые я слышал о Pure, — это когда играли Shut Up and Dance, — продолжает Нил. — Это была потрясающая ночь, а потом появился этот знаменитый игрок в снукер со своим менеджером после игры в Эдинбурге. Он бродил вокруг в поисках кокаина, абсолютно в стельку. Более странного не придумаешь, и именно это я любил в рейв-культуре».
Кэрол говорит, что большинство её любимых ночей в The Venue сливаются в одно радостное целое, потому что она бывала там довольно часто. Влияние Pure было таким, что она купила свою первую квартиру прямо за углом от него.
«Это было почти как мой второй дом», — смеётся она. «Что касается ярких моментов, то Деррик Мэй, играющий звуки китов поверх музыки, был действительно эмоциональным. Но мне также нравилось, когда играла наша команда. Вот каким был Pure; он заставлял тебя чувствовать себя взрослым ребенком, просто любящим всех, веселящимся и таким беззаботным».
Перенеситесь в середину девяностых — и одним из самых важных и жёстких авторов того времени был создатель „На игле“ Ирвин Уэлш — писатель, который, по мнению Нила, остро вскрыл контрастные жизни обитателей Эдинбурга и его пропащих. Наряду с блистательными туристическими достопримечательностями под городом скрывалась бездна проблем.
«Эдинбург, безусловно, был интересной смесью людей: богатые студенты, а также этот футбольный кажуал-элемент, — заявляет он. — При всей своей красоте и интеллектуальных успехах город имеет очень неприятную изнанку бедности и героиновой зависимости — и всё это тоже было частью рейв-сцены».
По мнению Нила, первоначальный прилив, который создала культура танцевальной музыки девяностых, за эти годы частично иссяк — и она стала более стерильной. Возникнув из массовой безработицы конца восьмидесятых, вызванной реструктуризацией труда и экономическим спадом, культура эйсид-хауса, казалось, обещала утопический идеал, но это видение поблёкло.
«Когда танцевальная музыка взлетела, с ней был связан целый социально-политический элемент, — говорит он. — Это было видно по отсутствию работы в этих городах, потерявших свои отрасли. Было что-то предпринимательское в том, чтобы устраивать блэкбернские рейвы, запускать свой лейбл, поднять задницу и подхватить эстафету панк-культуры».
«Всё, что тебе было нужно, — это энергия и энтузиазм, чтобы пойти в студию, записать несколько треков и напечатать пластинки, — продолжает Нил. — Не успеешь оглянуться, как везде уже магазины пластинок, торгующие вайт-лейблами — я всё это обожал. Это было как перекличка между разными городами. С тех пор клубы медленно выдавливаются из Эдинбурга. The Venue, где раньше был Pure, превратили в галерею, а другие проданы застройщикам, в основном из-за их престижного расположения в городе».
Фред Дикин давно покинул шотландскую столицу, но помнит, что её центр зажат между холмами, замками и историей. Разросшийся мегаполис вроде Лондона имеет более текучую географию и, казалось бы, бесконечное количество пространства.
«Я раньше ходил в Сохо, потом это был Хокстон-сквер, потом дальше в Далстон в Восточном Лондоне, — говорит Фред. — Он продолжает развиваться, но в других городах места меньше, и они не могут расти так же свободно. В Лондоне всегда, кажется, есть ещё одна станция метро».
Фред вспоминает, как прочёсывал каждый дюйм Эдинбурга в поисках новых пространств — залов, кафе, холлов. Фактически любого места, где можно было установить звуковую систему и превратить в танцпол.
«Весь смысл моей жизни тогда состоял в том, чтобы найти пространство, где я мог бы проводить свои вечеринки, — вспоминает он. — Мечтой всегда было найти площадку и новую территорию, чтобы начать устраивать тусовки. Мы сделали это с Fruitmarket, а также с La Belle Angele, которая изначально была галереей. Мы были первыми, кто использовал её для клуба Wildlife, но позже она стала настоящим элементом эдинбургской сцены».
«В то же время политика городского совета в отношении ночной жизни казалась нам удручающей. В августе, во время Эдинбургского фестиваля, она могла быть очень щедрой, чтобы туристы могли отрываться до посинения. А когда они уезжали, людям приходилось возвращаться к обычной жизни».
Несмотря на то, что Фред сейчас живёт в другом месте, его всё ещё завораживает ритм шотландской жизни и ночные пространства, которые он обживал, живя там.
«Новая культура, мутации и союзы создаются в два-три часа ночи — и в твои двадцать с чем-то это время принадлежит тебе, — говорит он. — Если ты находишься в этом пространстве в такое время ночи, значит, ты заслужил право войти в это сообщество».
«Одна из вещей, которые есть у Шотландии, — это очень острое чувство культурной идентичности. В определённой степени другие части страны следуют за Лондоном, но шотландская культура яростно независима. Это очень мощно и чарующе, и именно поэтому я влюбился в эту страну».
***
До 2012 года сияющий маяк этого независимого духа можно было найти, отправившись на запад Глазго, к разбросанным вокруг северного берега Клайда складским пространствам. Это бывшая судостроительная часть города, расположенная сразу за центром. После окончания Второй мировой войны этот район вступил в медленный, но необратимый упадок; в 1960-х его описывали как «застойный ров» и тень былого славного прошлого. Как и во многих городах на севере Англии, смерть промышленности создала возможность для расцвета ночной жизни: заброшенные фабрики и склады предоставили среду, в которую устремились творческие люди. Одной из констант в меняющемся районе была пекарня Bilslands, возвышающееся здание, видное каждому, кто въезжал в Глазго с юга. Пекарня была основана в 1872 году, со временем давала работу сотням людей и распространяла хлеб не только по Глазго, но и по всей Шотландии. Фабрика закрылась в 1985 году, но пустовала лишь временно: в 1992 году в ней открылся Soundhaus — репетиционное пространство для групп, музыкальная студия и площадка.
Менеджер и многолетний промоутер Линн Макдональд вспоминает, что здание находилось прямо по улице от редакции Daily Record и в промышленном районе, окружённом продавцами краски и материалов.
«Мы были в Финнистоне, на самом краю центра города, — объясняет Линн. — Пекарня годами была крупным работодателем, но я проработала там какое-то время, прежде чем поняла, что мой дядя тоже там работал. Я носилась по этому пространству, когда была маленькой».
Soundhaus был уникальным, многофункциональным для ночной жизни Глазго. Он давал необходимые репетиционные и записывающие комнаты для групп и музыкантов, а после наступления темноты функционировал как частный клуб для своих.
«Лицензионные законы часто были ограничительными, из-за чего клубы должны были закрываться в 3 ночи, — объясняет Линн. — Поскольку мы были клубом для членов, мы могли оставаться открытыми до 5 или 6 утра. Это давало нам уникальное преимущество. Даже если мы не могли продавать алкоголь после 3, люди всё равно приходили, потому что мы были одним из последних открытых мест в городе».
Некоторые из самых популярных мероприятий Soundhaus тяготели к более экспериментальному андеграунду электронной музыки: звучание вечеринок вроде Monox, Pussypower и Chakra проходило путь от электро до тёмного эйсида и техно. Но неудачное изменение в законодательстве о частных клубах означало, что площадка должна начать закрываться раньше, что подорвало её популярность.
«Примерно в 2005 году правила изменились. Раньше они позволяли иметь лицензию до 2 или 3, а затем можно было оставаться открытыми сколько угодно, — вспоминает Линн. — Но они сделали так, что ты должен был закрыться через полчаса после того, как прекратил продавать алкоголь. Это стало началом нашего упадка».
В конечном счёте гибель Soundhaus пришла от рук застройщиков, которые купили здание у владельцев, у которых Линн его арендовала. Поскольку сделка прошла очень быстро, в начале 2012 года их неожиданно выгнали из помещения. Не без огромной прощальной тусовки.
«Мы продолжали до 11 утра следующего дня, а когда уходили, в баре не осталось ни капли.— смеётся Линн. — Мы пытались ладить с новыми владельцами, но каждый раз, когда мы просили что-то починить, казалось, что это слишком напряжно для них. Они сказали, что снесут здание, так как якобы хотели использовать его для чего-то другого, но этого так и не произошло, и земля до сих пор пустует».
Несмотря на крах промышленности, Глазго прошёл через череду переизобретений: он привлек больше инвестиций, получив статус Культурной столицы Европы в 1990 году, а затем принимая Игры Содружества в 2014 году. Большое студенческое население обеспечивало постоянный приток новых идей и устойчивую аудиторию, обладающую временем, энергией и страстью, чтобы постоянно вникать в клубную и живую музыкальную культуру города. Глазго является университетским городом с 1451 года и сегодня может похвастаться крупнейшим студенческим населением в Шотландии.
Как говорит Сара Лоундс: «Помимо Университета Глазго, есть ещё три университета (Каледонский университет Глазго, Университет Стратклайда и Университет Западной Шотландии). В Глазго восемь колледжей, Королевская консерватория Шотландии и Школа искусств Глазго. Это означает, что каждую осень в город приезжают новые студенты и освежают художественную и музыкальную сцены города».
Эндрю Флеминг-Браун, известный как Mutley, родился в Глазго, учился в Абердине, а затем вернулся в город, закончив художественную школу. Он попробовал себя в организации мероприятий, постепенно перешёл к расклейке афиш и работе диджеем, а в 2004 году наткнулся на заброшенное складское помещение, что положило начало амбициям создать глазвегианский эквивалент нью-йоркского Музея современного искусства. На Иствейл-Плейс, недалеко от Клайда, но вплотную к железнодорожной линии, находится то, что впоследствии станет арт- и музыкальным пространством SWG3.
«Наш маленький уголок Глазго поначалу казался концом света, когда мы только сюда переехали — это было идеально для нелегальных рейвов, но не так здорово для транспортной доступности при проведении лицензированных живых концертов, — смеётся Mutley. — Но по мере нашего роста район становился всё более удобным для жизни. Рядом арена OVO Hydro; теперь поблизости много отличных баров и ресторанов. Мы выросли здесь и сыграли свою роль в этой регенерации. Глазго теперь влюбляется в Клайд и вкладывает сюда деньги. Это показывает, что реки — это спасательный круг любого города».
Ещё в 2009 году более £2 миллиардов было направлено на государственные и частные инвестиции в крупные проекты реновации, чтобы продолжить преображение этой прибрежной зоны. Mutley всегда мыслил вдолгую и в отношении SWG3. После его открытия как арт-пространства со студийными возможностями для творческих людей он занялся сбором необходимых средств, чтобы выкупить здание около 2010 года. Получив финансирование от Creative Scotland и заём от пивоваренной компании Tennent's, Mutley смог открыть музыкальную площадку на первом этаже в пространстве под названием Warehouse. С тех пор SWG3 продолжал расширяться, получив соседний участок, ранее известный как Clydeside Galvanisers, теперь просто Galvanizers. Огромный двор снаружи позволил команде проводить серию концертов под открытым небом с выступлениями таких артистов, как The xx и LCD Soundsystem.
«Мы купили здание, затем соседний участок, так что мы владеем активами, площадкой, через которую торгуем, — заявляет Mutley. — У нас также есть художественная благотворительная организация и большая арт-программа, которая активно взаимодействует с сообществом. Мы считаем себя культурным и общественным достоянием».
Хотя район меняется быстро, Mutley считает, что расположение SWG3 и владение пространством позволят им отстоять свои интересы перед лицом любой надвигающейся реновации. Защита площадки от изменений на данный момент выглядит прочной. Она не только возглавила перестройку вокруг себя, но и диверсифицировала свои предложения — корпоративные мероприятия и студийное пространство — чтобы укрепить свою устойчивость.
«У нас происходят крупные застройки с обеих сторон, но мы также зажаты между двумя железнодорожными линиями, которые действуют как барьер — как акустически, так и с точки зрения того, как люди до нас добираются, — говорит он».
Mutley также отмечает, что с площадкой размером SWG3 всегда будут потенциальные проблемы, особенно когда 2000 глазвегианцев выходят на улицы в два часа ночи. Но с тех пор, как город потерял площадку Arches в 2015 году, власти стремятся защитить культурные жемчужины своей ночной экономики.
«В SWG3 нам посчастливилось получить значительные инвестиции от шотландского правительства и городского совета для реализации некоторых наших планов. Мы определённо чувствуем, что сейчас поддержки для таких площадок, как наша, больше, чем когда-либо».
Добавление в 2017 году зоны Galvanizers площадью 560 квадратных метров позволило SWG3 принимать множество мероприятий — от корпоративных ужинов до ночных рейвов.
«Galvanizers отлично работает для любого продакшена, который вы захотите, — говорит Mutley. — У него большая высота, нет колонн, только сырой кирпич и стальной каркас, что даёт колоссальный простор для мероприятий».
«Ярким моментом была вечеринка Optimo 20, которую мы провели в 2017 году — это был масштабный рейв с диджеями вроде Blessed Madonna и Avalon Emerson, — вспоминает он. — Это было первое музыкальное событие, которое мы сделали в этом новом пространстве. Входишь в двери площадки, идёшь по коридору — и вот ты в Galvanizers— и это просто взрывало людям мозг. Программа от Optimo, была сенсационной; мощно для всех нас».
***
Хотя многие из трендсеттеров Глазго всё ещё задают тон, благодаря новым поколениям глазвегианских игроков ночная жизнь города расползлась в разные стороны. Команда Numbers — одна из самых влиятельных: коллектив, собравшийся из лейблов Wireblock, Dress 2 Sweat и Stuffrecords в 2010 году, в состав которого входят шотландский огонь вечеринок Джекмастер и диджей Спенсер. Они приняли эстафету эклектичных и вдохновляющих вечеринок в разных пространствах города. Ричарда Чейтера наряду с Робом «Bobby Cleaver» Мордью и Нилом «Nelson» Мортоном объединила любовь к пластинкам и к большим тусовкам.
«Мы с Адамом [Роджерсом] устраивали много вечеринок с друзьями в Глазго и в том же месте, где проходил [печально известный институт Пейсли] Club 69, — объясняет он. — Джек [Jackmaster] и Калум [Спенсер] оба были подростками, работали по субботам в Rubadub и вели вечеринку Seismic, которая приглашала таких, как Клод Янг. Нил тоже был связан с Seismic, а Роб был в центре всего, что мы делали».
В 2003 году будущие участники Numbers оказались на фестивале All Tomorrow's Parties в Камбер-Сэндс, который курировал Autechre. Там они вдохновлялись визуалом в зале Skam Records и похожей эклектичной музыкой — от LFO и Энтони „Shake“ Шакира, — отскакивавшей от стен. Тогда все они работали над своими лейблами в Глазго. Вернувшись, придя в себя после рейвового уик-энда и наладив связи между проектами, они решили скрестить эти лучи. Так размер Глазго помогает сближать единомышленников и даёт пространство для перекрёстного опыления идей и выходок — именно это и воплотилось в том, как сформировались Numbers.
«Что мне нравится в Глазго, так это то, что город большой, но достаточно маленький, чтобы быть идеальной средой для взращивания идей и отношений, — объясняет он. — В отличие от Лондона, где добраться с одного конца города на другой — целая миссия, Глазго легко пересечь. В некоторых случаях это может вести к более общинной энергии, особенно потому, что клубы закрываются в 3 ночи, и ты тусуешься у кого-то на квартире после. Это может быть идеальным местом, чтобы поделиться музыкой, идеями и осмыслить то, что только что услышал в клубе».
Поскольку различные участники Numbers чередуются между Лондоном и Глазго, оба места оказали влияние на этос лейбла. Но, что интересно, многие из лучших артистов, чью музыку они выпустили — почти неклассифицируемые авторы вроде Hudson Mohawke, Rustie или покойной великой SOPHIE — все родом из этого шотландского города. Налаженная Rubadub дистрибуция мирового уровня означает, что они могут делиться музыкой по всему миру, не покидая родного города.
«Глазго всегда был для нас местом, откуда видно весь мир, — объясняет Ричард. — Вместо стереотипных аспектов — погоды, упадка тяжёлой промышленности — нас вдохновляют люди вокруг, глубокая связь города с чёрной американской музыкой и его аппетит к новым звукам».
Глазго, возможно, и принимал множество успешных и захватывающих клубов, но Ричард указывает на легендарный Club 69, расположенный чуть за городом, в Пейсли, как, пожалуй, на самый важный. Располагавшийся в подвале под рестораном Koh-I-Noor, он принимал многих великих танцевальной сцены, которых привлекали камерность и непритязательная атмосфера.
«У некоторых есть Plastic People или Berghain; у нас есть 69, — смеётся Ричард. — Технически он не в Глазго, а в заведении, ранее называвшемся Rocksy's Basement».
«Вечеринку делали Мартин Маккей из Rubadub, Wilba, Барри, а также Юэн Макгиннис. Атмосфера и музыка были не похожи ни на что другое в Глазго. IDM, даб и регги, хаус и всегда самое безумное неслыханное детройтское дерьмо от Drexciya, UR, 430 West до Эрика Трэвиса. Ты либо танцевал как сумасшедший, либо постоянно бежал к будке, чтобы узнать, что это за пластинка».
Расположение площадки, ныне известной как Club 69, за пределами главной агломерации Глазго позволяло собирать действительно пёструю публику. Толпа варьировалась от случайных людей, наткнувшихся на это пространство, до преданных фанатов Rubadub.
«Там не было ни пацанства, ни снобизма — любой был желанным, и люди это очень ценили, — объясняет он. — Большую часть времени там даже не было охраны».
Наряду со своими обязанностями в Numbers, Ричард работает в Rubadub с 2004 года. Этот влиятельный магазин обратил бесчисленное количество любителей музыки к электронной музыке всех оттенков и звучаний с момента своего открытия в 1992 году. От винила и музыкальных технологий до дистрибуции для множества разных лейблов — он был важным каналом, через который музыка попадала в город, а затем расходилась по остальной Великобритании.
«Именно там я открыл для себя Underground Resistance, Metroplex, Drexciya, MMM, Basic Channel, Clone, Viewlexx, Skam, Sahko, Direct Beat, Dance Mania, и это лишь некоторые, — говорит Ричард. — Параллельно с винилом и техникой есть дистрибьюторская компания, которая начинала с поставок магазинам винила из Детройта, а теперь эксклюзивно поставляем такие лейблы, как Mood Hut, Incienso/Proibito, Apron, Firecracker и Night Slugs, а также множество лейблов из Глазго, включая Numbers, Dixon Avenue Basement Jams, 12th Isle и тд. Я твёрдо верю в силу того, что может сделать магазин винила. Rubadub — это одно из тех мест, где тебя примут радушно, что бы ни случилось: помогут найти новую музыку, подскажут по диджеингу, продакшену, созданию лейбла или промоутерству».
Майя Медвешек, уроженка Словении, теперь живущая в Глазго и более известная как Nightwave, согласна, что Rubadub продолжает делать огромную работу, вдыхая жизнь в клубную сцену города, предоставляя пространство, вокруг которого она может собираться.
«Магазин Rubadub — это институция, — говорит она. — Не только для пластинок и музыкального оборудования, но и место, где сообщество может поддерживать друг друга».
Nightwave изначально переехала из Словении в Лондон в начале нулевых, где провела десятилетие, оттачивая своё звучание басовой музыки — головокружительно неистовый стиль, в котором обрывки UK garage, грайма, джангла и дабстепа борются за внимание. Её звук определённо мутировал благодаря переезду в Глазго.
«С тех пор как я в Глазго, я глубже погрузилась в техно-воды, и неизбежно вечеринки и общая энергия этого города повлияли на треки, которые я делаю, — заявляет она. — Я всегда думаю: "Как этот трек пойдёт в Subbie?" Я делаю много эйсида, электро и разных интерпретаций техно, и это определённо вина Глазго».
Но, добавляет она, неизгладимое впечатление Глазго на её музыкальный стиль выходит далеко за пределы техно-стереотипа, с которым иногда ассоциируется город. «Вечеринок с техно, конечно, хватает, — говорит она. — Но Глазго — это гораздо больше: страсть к музыке здесь вездесуща, и, кажется, каждый, кого ты встречаешь, так или иначе связан с ней — как промоутер, продюсер или диджей».
За последние несколько лет Nightwave выпустила очень много музыки — её стиль эволюционировал через релизы на таких лейблах, как Hotflush и Unknown To The Unknown. Она получила резиденцию на BBC Radio 1, вела свои собственные вечеринки и стала неотъемлемой частью ночной сцены Глазго. Она считает, что тесное сообщество электронной музыки города сплочено желанием не только создавать отличную музыку, но и быть собой. От пёрпл — более мелодичного поджанра дабстепа, продвигаемого продюсером Rustie, до туманной, джазовой электроники Ребекки Васмант — сцена Глазго охватывает захватывающе широкий музыкальный диапазон.
«Определённо есть отчётливый "звук", который многие исследуют, но у нас также масса инноваций и индивидуальности, — говорит она. — Если посмотреть на таких людей, как Rustie и Hudson Mohawke, они полностью изменили игру и запустили целое новое музыкальное направление. Весь мир копирует это звучание, крупнейшие рэперы хотят такие биты, и ты слышишь эти треки в рекламе огромных мировых брендов. И всё это из Глазго».
***
По сравнению с другими городами, синонимичными клубной культуре, меньший географический размер Глазго, конечно, играет роль в объединении коллабораторов. Чувство общности здесь близкое — разные диджеи, промоутеры и владельцы площадок под рукой, чтобы взращивать креативность и поддерживать друг друга. Sub Club — лучший пример пространства, которое видело разные поколения диджеев, клfбберов и даже менеджмента, остающихся в его орбите очень долго. Прежде чем Майк Грив взял на себя аренду и владение, клубом несколько лет владела семья Маккриммон. Тем временем резидент клуба Харри передал эстафету своему сыну и всемирно известному диджею Джасперу Джеймсу, который тоже там регулярно играет.
Сара Лоундс говорит: «Атмосфера и репутация клуба оставались позитивными на протяжении многих лет, отчасти благодаря политике на входе, которая всегда оставалась неизменной: строго, но справедливо. Sub Club даже пережил пожар в соседнем здании в 1999 году, из-за чего был закрыт до 2002 года и вынужден был кочевать по временным площадкам, пока не вернулся домой».
Сам клуб — это узел позитива, продолжает Сара, называя важность долгоиграющей вечеринки Optimo и связанной с ней ассоциации ещё одной ключевой осью для процветания идей и инноваций.
«Sub Club можно рассматривать как место слияния, где множество творческих людей могли встречаться и влиять друг на друга на клубных вечерах, в частности на Optimo, — говорит она. — Многие из тех, кто ходил на Optimo, вместе работали над проектами, обретали близких друзей, сходились и заводили детей».
«В последние годы Твитч и Уилкс провели множество благотворительных клубных мероприятий в пользу организаций, раздающих еду, и других достойных дел, — добавляет Сара. — Но, чтобы строить сообщества и оказывать значимое влияние на местный район, нужно иметь возможность оставаться на одном месте и расти. Sub Club, возможно, немного исключение — он смог это сделать, оставаясь на одном месте так долго».
Майк Грив согласен, что дружба и доверие между ключевыми игроками Sub Club не только привели к его долгой жизни, но и выковали крепкую команду и сообщество вокруг резидентов, музыки и пространства. Интенсивность вечеров здесь незабываема — и это неудивительно для подвального клуба. Смотрели ли вы какие-либо сессии Boiler Room онлайн или посещали шумную воскресную вечеринку с Optimo, маленькое пространство действует как катализатор в плане нагнетания вайба и атмосферы. Танцпол находится в центре комнаты, и всё внимание на тусовщиках и тем, что вырывается из колонок, а не на диджее.
«Пространство по форме — классическая коробка из-под обуви с танцполом в центре, — говорит Майк. — После пожара в 2002 году мы отстроили место заново и сосредоточились на том, чтобы сохранить от оригинала именно это: танцпол рядом с диджейской будкой, чтобы интенсивность рождалась в центре клуба с низким потолком. Всё дело в энергии и атмосфере, которые ты можешь создать».
Неудивительно, что Стюарт и Орд из Slam — ярые сторонники силы клуба, способной поддерживать сообщества и приносить пользу обществу далеко за пределами того, что даёт танцпол.
«Хороший клуб — это сообщество людей, которые наслаждаются музыкой, танцами и общением, — объясняет дуэт. — И вокруг него формируется экосистема: магазин пластинок, дизайнеры, одежда, художественные работы, граффити, студии и продюсирование, бары, онлайн-сообщество тоже».
Глазго известен как город вечеринок, но его относительно небольшой центр собирает ключевых игроков вместе, и все они поддерживают друг друга и свой дом. Slam и Optimo, возможно, и диджеи с мировыми именами, регулярно играющие по всему миру, но их верность городу простирается до того, что они делают всё возможное, чтобы помочь нуждающимся в своих местных сообществах. Slam участвуют в благотворительности Turn the Tables — социальном проекте, созданном, чтобы помочь бездомным научиться диджеингу и продюсированию. Они также проводят ежегодное мероприятие Soma Skool с панельными дискуссиями с экспертами музыкальной индустрии и промоутерами, чтобы вдохновлять следующее поколение профессионалов танцевальной музыки и демонстрировать, как местная клубная экосистема может поддерживать себя.
«Пауза, вызванная Covid-19, — наш большой шанс перезапуститься с идеалами и идеями ранних дней хаус-музыки, — говорят участники дуэта. — Такие инициативы важны, и ты видишь их пользу. Они показывают, что электронная музыка — это не просто гедонистическая разрядка, но и образ жизни и сеть поддержки».
В отличие от внешне более сурового Глазго, шотландская столица Эдинбург поначалу может показаться туристической ловушкой в клетку. От зданий парламента до Артурова Трона, замка и ежегодного фестиваля в августе — большая часть города кажется идеальной картинкой и любима теми, кто ищет одобренный журналом Time Out аутентичный шотландский опыт. Эдинбург, может, и умеет носить килт, но умеет ли он отрываться? Одним словом — да. Хотя его репутация в танцевальной музыке не так священна, как у Глазго, более крутого брата.
Фред Дикин — диджей, графический дизайнер, креативщик, академик и много кто ещё, хотя многие могут знать его как одну из половин экспериментального электронного дуэта Lemon Jelly. Он вырос в Лондоне, а в середине восьмидесятых отправился учиться в Эдинбург. Тогда он столкнулся с тем, что запомнил как „очень эклектичный и уверенный в себе город“.
«В то время Эдинбург был по-настоящему дерзким.Может, Глазго сейчас и более респектабельный клубный город, но, когда я приехал, всё было не так», — объясняет он.
После прибытия в Шотландию Фред перечисляет целый ряд важных клубных вечеров, которые его сформировали, прежде чем он сам бросился в промоутерство и диджеинг.
«Был Hoochie Coochie под руководством Аллана Кэмпбелла, — вспоминает он. — Он проходил в Coasters в Толлкроссе, гигантское диско на четыре этажа. Я видел там такие группы, как Teenage Fanclub, Primal Scream и A Certain Ratio. Но мне больше нравился Manifesto. Это был гораздо более крутой клуб, работавший по воскресным вечерам, где можно было услышать прото-хаус, танцевальную музыку где-то между диско и хаусом, гоу-гоу, хип-хоп, синт-диско».
«Был ещё отличный клуб Hoover под руководством Питера Эллена, который проложил много новых путей, — продолжает Фред. — Питер работал за прилавком Fopp Records и был одним из первых, кто играл всё, что ему нравилось: в основном раннюю, дорейвовую хаус-музыку».
Будучи ревностным посетителем, Фред вкусил и собственный успех как промоутер, особенно через свою вечеринку Underball. Проходившая в Assembly Rooms в центре Эдинбурга ближе к концу восьмидесятых, вечеринка регулярно собирала 2000 гуляк, а он также устраивал экспериментальные события вроде клуба Misery начала девяностых. Плейлист был гораздо более «офбитным» и дополнялся «странным реквизитом вроде пылесосов и нарезанного лука на танцполе». Фред считает ночной дух Эдинбурга более эклектичным и фанковым, чем в других шотландских городах. Когда ударил хаус, гуляки не стеснялись окунуться с головой.
«Это милая деревня, что может быть плюсом или минусом в зависимости от точки зрения, — смеётся он. — Но хаус-музыка была как цунами, которое мы все подхватили. Кто-то из парней из London Records приехал в Эдинбург и дал мне одну из первых компиляций "House Sounds of Chicago". Я играл треки оттуда на вечеринке Underball, которую мы проводили в Стирлингском замке. А когда хаус действительно ударил, мы сделали клуб Devil Mountain в Fruitmarket Gallery с очень убойным хаус-залом внизу».
«Хаус-музыке было действительно трудно сопротивляться, — продолжает он. — Когда мы только начали её играть, многие поначалу были вроде: "Что это вообще за штука?" А через неделю ты видел их в бандане, стоящими на подиуме, делающими big fish, little fish, cardboard box».
Эдинбургский продюсер и диджей Нил Ландструмм был проводником андеграундного баса и бипов более двух десятилетий, выпуская техно-альбомы на лейблах вроде Tresor и Peacefrog, прежде чем отправиться в более экспериментальную звуковую траекторию. Альбомы на Planet Mu и его собственном лейбле Scandinavia рикошетом прошли через осколки грайма, дабстепа и других динамичных клубных жанров.
«Самое распространённое убеждение — что Эдинбург довольно замкнут и держится в тени, — смеётся он. — Но это было не так в клубах вроде Pure или Sativa в девяностые. У Глазго есть репутация города вечеринок, но в те ранние годы именно Эдинбург был тем самым местом».
Будучи подростком, Нил был сражён музыкой, когда попал на концерт Happy Mondays в глазвегианском SECC, где на разогреве диджеил Майк Пикеринг из Hacienda. Майк, поставивший LFO, стал для Нила моментом озарения — и отправил его в кроличью нору электронных пластинок и музыкального оборудования.
«Сначала я ходил как рейвер, но потом довольно быстро захотел узнать, как делаются эти записи, начал знакомиться с разными людьми, которые рассказывали, какие машины издают какие звуки, а затем начал охотиться за этим оборудованием в магазинах подержанных товаров».
Pure — одна из историй успеха эдинбургского андеграундного клаббинга, вечеринка, вдохновившая преданную и верную толпу и, как пишет Рэй Филп в материале для Red Bull Music Academy, оставившая «сильный след в городе, печально известном тем, что его трудно впечатлить».
Во главе с резидентами Twitch и Brainstorm первое воплощение вечеринки проходило в The Venue и называлось UFO. По словам коллеги-резидента Кэрол Келли, она началась в начале девяностых на волне альтернативной инди-сцены, но была вынуждена сменить облик из-за футбольных хулиганов, регулярно устраивавших разборки.
«Футбольные хулиганы разрушали её несколько раз, поэтому её переименовали и открыли как клуб только для членов, — вспоминает она. — Это происходило по всему Эдинбургу в то время: они облагали данью все пабы и клубы или угрожали их разгромить. Статус клуба только для членов остановил насилие, но всё успокоилось везде через несколько месяцев после его открытия. Танцевальная сцена стала настолько большой, что просто заглушила хулиганов».
Pure любили за его разнообразный плейлист, включавший нью-бит, металл и хаус несмотря на то, что некоторые воспринимали его как чисто техно-тусовку. Но клуб шёл гораздо глубже, и даже его название показывало фигу тем, кто любил, чтобы звучание их мероприятий оставалось в одной колее. По мере того, как Pure набирал обороты и привлекал последователей, его начали посещать заряженные и продвинутые рейверы, приезжавшие из Глазго.
«Связь между городами была такой, что несколько диджеев и команды Pure переехали туда после этого, в частности Twitch [который впоследствии основал Optimo], — говорит Кэрол. — Вечеринка была особенной, потому что в то время вокруг не было ничего подобного. Она действительно сформировала танцевальную сцену в Шотландии того времени».
«На самом деле, казалось, что Энди [Brainstorm] в некотором смысле принёс танцевальную музыку в Эдинбург, несколько раз навещая отца в Тенерифе и открыв для себя балеарскую сцену. В то время Эдинбург всё ещё был погружён в альтернативу, металл и хип-хоп».
По словам Нила Ландструмма, вечеринка давала важное образование как для эдинбургских продюсеров, так и для посетителей: многие пионеры электронной музыки приезжали туда играть.
«Twitch и Brainstorm были законодателями вкуса; они познакомили нас с музыкой Детройта, Чикаго и Голландии, — говорит он. — Нам очень повезло, что они букировали таких людей, как Aphex Twin и Orbital, Sabresonic, Underground Resistance, Энди Уэзеролл».
«Одна из лучших историй, которые я слышал о Pure, — это когда играли Shut Up and Dance, — продолжает Нил. — Это была потрясающая ночь, а потом появился этот знаменитый игрок в снукер со своим менеджером после игры в Эдинбурге. Он бродил вокруг в поисках кокаина, абсолютно в стельку. Более странного не придумаешь, и именно это я любил в рейв-культуре».
Кэрол говорит, что большинство её любимых ночей в The Venue сливаются в одно радостное целое, потому что она бывала там довольно часто. Влияние Pure было таким, что она купила свою первую квартиру прямо за углом от него.
«Это было почти как мой второй дом», — смеётся она. «Что касается ярких моментов, то Деррик Мэй, играющий звуки китов поверх музыки, был действительно эмоциональным. Но мне также нравилось, когда играла наша команда. Вот каким был Pure; он заставлял тебя чувствовать себя взрослым ребенком, просто любящим всех, веселящимся и таким беззаботным».
Перенеситесь в середину девяностых — и одним из самых важных и жёстких авторов того времени был создатель „На игле“ Ирвин Уэлш — писатель, который, по мнению Нила, остро вскрыл контрастные жизни обитателей Эдинбурга и его пропащих. Наряду с блистательными туристическими достопримечательностями под городом скрывалась бездна проблем.
«Эдинбург, безусловно, был интересной смесью людей: богатые студенты, а также этот футбольный кажуал-элемент, — заявляет он. — При всей своей красоте и интеллектуальных успехах город имеет очень неприятную изнанку бедности и героиновой зависимости — и всё это тоже было частью рейв-сцены».
По мнению Нила, первоначальный прилив, который создала культура танцевальной музыки девяностых, за эти годы частично иссяк — и она стала более стерильной. Возникнув из массовой безработицы конца восьмидесятых, вызванной реструктуризацией труда и экономическим спадом, культура эйсид-хауса, казалось, обещала утопический идеал, но это видение поблёкло.
«Когда танцевальная музыка взлетела, с ней был связан целый социально-политический элемент, — говорит он. — Это было видно по отсутствию работы в этих городах, потерявших свои отрасли. Было что-то предпринимательское в том, чтобы устраивать блэкбернские рейвы, запускать свой лейбл, поднять задницу и подхватить эстафету панк-культуры».
«Всё, что тебе было нужно, — это энергия и энтузиазм, чтобы пойти в студию, записать несколько треков и напечатать пластинки, — продолжает Нил. — Не успеешь оглянуться, как везде уже магазины пластинок, торгующие вайт-лейблами — я всё это обожал. Это было как перекличка между разными городами. С тех пор клубы медленно выдавливаются из Эдинбурга. The Venue, где раньше был Pure, превратили в галерею, а другие проданы застройщикам, в основном из-за их престижного расположения в городе».
Фред Дикин давно покинул шотландскую столицу, но помнит, что её центр зажат между холмами, замками и историей. Разросшийся мегаполис вроде Лондона имеет более текучую географию и, казалось бы, бесконечное количество пространства.
«Я раньше ходил в Сохо, потом это был Хокстон-сквер, потом дальше в Далстон в Восточном Лондоне, — говорит Фред. — Он продолжает развиваться, но в других городах места меньше, и они не могут расти так же свободно. В Лондоне всегда, кажется, есть ещё одна станция метро».
Фред вспоминает, как прочёсывал каждый дюйм Эдинбурга в поисках новых пространств — залов, кафе, холлов. Фактически любого места, где можно было установить звуковую систему и превратить в танцпол.
«Весь смысл моей жизни тогда состоял в том, чтобы найти пространство, где я мог бы проводить свои вечеринки, — вспоминает он. — Мечтой всегда было найти площадку и новую территорию, чтобы начать устраивать тусовки. Мы сделали это с Fruitmarket, а также с La Belle Angele, которая изначально была галереей. Мы были первыми, кто использовал её для клуба Wildlife, но позже она стала настоящим элементом эдинбургской сцены».
«В то же время политика городского совета в отношении ночной жизни казалась нам удручающей. В августе, во время Эдинбургского фестиваля, она могла быть очень щедрой, чтобы туристы могли отрываться до посинения. А когда они уезжали, людям приходилось возвращаться к обычной жизни».
Несмотря на то, что Фред сейчас живёт в другом месте, его всё ещё завораживает ритм шотландской жизни и ночные пространства, которые он обживал, живя там.
«Новая культура, мутации и союзы создаются в два-три часа ночи — и в твои двадцать с чем-то это время принадлежит тебе, — говорит он. — Если ты находишься в этом пространстве в такое время ночи, значит, ты заслужил право войти в это сообщество».
«Одна из вещей, которые есть у Шотландии, — это очень острое чувство культурной идентичности. В определённой степени другие части страны следуют за Лондоном, но шотландская культура яростно независима. Это очень мощно и чарующе, и именно поэтому я влюбился в эту страну».
***
До 2012 года сияющий маяк этого независимого духа можно было найти, отправившись на запад Глазго, к разбросанным вокруг северного берега Клайда складским пространствам. Это бывшая судостроительная часть города, расположенная сразу за центром. После окончания Второй мировой войны этот район вступил в медленный, но необратимый упадок; в 1960-х его описывали как «застойный ров» и тень былого славного прошлого. Как и во многих городах на севере Англии, смерть промышленности создала возможность для расцвета ночной жизни: заброшенные фабрики и склады предоставили среду, в которую устремились творческие люди. Одной из констант в меняющемся районе была пекарня Bilslands, возвышающееся здание, видное каждому, кто въезжал в Глазго с юга. Пекарня была основана в 1872 году, со временем давала работу сотням людей и распространяла хлеб не только по Глазго, но и по всей Шотландии. Фабрика закрылась в 1985 году, но пустовала лишь временно: в 1992 году в ней открылся Soundhaus — репетиционное пространство для групп, музыкальная студия и площадка.
Менеджер и многолетний промоутер Линн Макдональд вспоминает, что здание находилось прямо по улице от редакции Daily Record и в промышленном районе, окружённом продавцами краски и материалов.
«Мы были в Финнистоне, на самом краю центра города, — объясняет Линн. — Пекарня годами была крупным работодателем, но я проработала там какое-то время, прежде чем поняла, что мой дядя тоже там работал. Я носилась по этому пространству, когда была маленькой».
Soundhaus был уникальным, многофункциональным для ночной жизни Глазго. Он давал необходимые репетиционные и записывающие комнаты для групп и музыкантов, а после наступления темноты функционировал как частный клуб для своих.
«Лицензионные законы часто были ограничительными, из-за чего клубы должны были закрываться в 3 ночи, — объясняет Линн. — Поскольку мы были клубом для членов, мы могли оставаться открытыми до 5 или 6 утра. Это давало нам уникальное преимущество. Даже если мы не могли продавать алкоголь после 3, люди всё равно приходили, потому что мы были одним из последних открытых мест в городе».
Некоторые из самых популярных мероприятий Soundhaus тяготели к более экспериментальному андеграунду электронной музыки: звучание вечеринок вроде Monox, Pussypower и Chakra проходило путь от электро до тёмного эйсида и техно. Но неудачное изменение в законодательстве о частных клубах означало, что площадка должна начать закрываться раньше, что подорвало её популярность.
«Примерно в 2005 году правила изменились. Раньше они позволяли иметь лицензию до 2 или 3, а затем можно было оставаться открытыми сколько угодно, — вспоминает Линн. — Но они сделали так, что ты должен был закрыться через полчаса после того, как прекратил продавать алкоголь. Это стало началом нашего упадка».
В конечном счёте гибель Soundhaus пришла от рук застройщиков, которые купили здание у владельцев, у которых Линн его арендовала. Поскольку сделка прошла очень быстро, в начале 2012 года их неожиданно выгнали из помещения. Не без огромной прощальной тусовки.
«Мы продолжали до 11 утра следующего дня, а когда уходили, в баре не осталось ни капли.— смеётся Линн. — Мы пытались ладить с новыми владельцами, но каждый раз, когда мы просили что-то починить, казалось, что это слишком напряжно для них. Они сказали, что снесут здание, так как якобы хотели использовать его для чего-то другого, но этого так и не произошло, и земля до сих пор пустует».
Несмотря на крах промышленности, Глазго прошёл через череду переизобретений: он привлек больше инвестиций, получив статус Культурной столицы Европы в 1990 году, а затем принимая Игры Содружества в 2014 году. Большое студенческое население обеспечивало постоянный приток новых идей и устойчивую аудиторию, обладающую временем, энергией и страстью, чтобы постоянно вникать в клубную и живую музыкальную культуру города. Глазго является университетским городом с 1451 года и сегодня может похвастаться крупнейшим студенческим населением в Шотландии.
Как говорит Сара Лоундс: «Помимо Университета Глазго, есть ещё три университета (Каледонский университет Глазго, Университет Стратклайда и Университет Западной Шотландии). В Глазго восемь колледжей, Королевская консерватория Шотландии и Школа искусств Глазго. Это означает, что каждую осень в город приезжают новые студенты и освежают художественную и музыкальную сцены города».
Эндрю Флеминг-Браун, известный как Mutley, родился в Глазго, учился в Абердине, а затем вернулся в город, закончив художественную школу. Он попробовал себя в организации мероприятий, постепенно перешёл к расклейке афиш и работе диджеем, а в 2004 году наткнулся на заброшенное складское помещение, что положило начало амбициям создать глазвегианский эквивалент нью-йоркского Музея современного искусства. На Иствейл-Плейс, недалеко от Клайда, но вплотную к железнодорожной линии, находится то, что впоследствии станет арт- и музыкальным пространством SWG3.
«Наш маленький уголок Глазго поначалу казался концом света, когда мы только сюда переехали — это было идеально для нелегальных рейвов, но не так здорово для транспортной доступности при проведении лицензированных живых концертов, — смеётся Mutley. — Но по мере нашего роста район становился всё более удобным для жизни. Рядом арена OVO Hydro; теперь поблизости много отличных баров и ресторанов. Мы выросли здесь и сыграли свою роль в этой регенерации. Глазго теперь влюбляется в Клайд и вкладывает сюда деньги. Это показывает, что реки — это спасательный круг любого города».
Ещё в 2009 году более £2 миллиардов было направлено на государственные и частные инвестиции в крупные проекты реновации, чтобы продолжить преображение этой прибрежной зоны. Mutley всегда мыслил вдолгую и в отношении SWG3. После его открытия как арт-пространства со студийными возможностями для творческих людей он занялся сбором необходимых средств, чтобы выкупить здание около 2010 года. Получив финансирование от Creative Scotland и заём от пивоваренной компании Tennent's, Mutley смог открыть музыкальную площадку на первом этаже в пространстве под названием Warehouse. С тех пор SWG3 продолжал расширяться, получив соседний участок, ранее известный как Clydeside Galvanisers, теперь просто Galvanizers. Огромный двор снаружи позволил команде проводить серию концертов под открытым небом с выступлениями таких артистов, как The xx и LCD Soundsystem.
«Мы купили здание, затем соседний участок, так что мы владеем активами, площадкой, через которую торгуем, — заявляет Mutley. — У нас также есть художественная благотворительная организация и большая арт-программа, которая активно взаимодействует с сообществом. Мы считаем себя культурным и общественным достоянием».
Хотя район меняется быстро, Mutley считает, что расположение SWG3 и владение пространством позволят им отстоять свои интересы перед лицом любой надвигающейся реновации. Защита площадки от изменений на данный момент выглядит прочной. Она не только возглавила перестройку вокруг себя, но и диверсифицировала свои предложения — корпоративные мероприятия и студийное пространство — чтобы укрепить свою устойчивость.
«У нас происходят крупные застройки с обеих сторон, но мы также зажаты между двумя железнодорожными линиями, которые действуют как барьер — как акустически, так и с точки зрения того, как люди до нас добираются, — говорит он».
Mutley также отмечает, что с площадкой размером SWG3 всегда будут потенциальные проблемы, особенно когда 2000 глазвегианцев выходят на улицы в два часа ночи. Но с тех пор, как город потерял площадку Arches в 2015 году, власти стремятся защитить культурные жемчужины своей ночной экономики.
«В SWG3 нам посчастливилось получить значительные инвестиции от шотландского правительства и городского совета для реализации некоторых наших планов. Мы определённо чувствуем, что сейчас поддержки для таких площадок, как наша, больше, чем когда-либо».
Добавление в 2017 году зоны Galvanizers площадью 560 квадратных метров позволило SWG3 принимать множество мероприятий — от корпоративных ужинов до ночных рейвов.
«Galvanizers отлично работает для любого продакшена, который вы захотите, — говорит Mutley. — У него большая высота, нет колонн, только сырой кирпич и стальной каркас, что даёт колоссальный простор для мероприятий».
«Ярким моментом была вечеринка Optimo 20, которую мы провели в 2017 году — это был масштабный рейв с диджеями вроде Blessed Madonna и Avalon Emerson, — вспоминает он. — Это было первое музыкальное событие, которое мы сделали в этом новом пространстве. Входишь в двери площадки, идёшь по коридору — и вот ты в Galvanizers— и это просто взрывало людям мозг. Программа от Optimo, была сенсационной; мощно для всех нас».
***
Хотя многие из трендсеттеров Глазго всё ещё задают тон, благодаря новым поколениям глазвегианских игроков ночная жизнь города расползлась в разные стороны. Команда Numbers — одна из самых влиятельных: коллектив, собравшийся из лейблов Wireblock, Dress 2 Sweat и Stuffrecords в 2010 году, в состав которого входят шотландский огонь вечеринок Джекмастер и диджей Спенсер. Они приняли эстафету эклектичных и вдохновляющих вечеринок в разных пространствах города. Ричарда Чейтера наряду с Робом «Bobby Cleaver» Мордью и Нилом «Nelson» Мортоном объединила любовь к пластинкам и к большим тусовкам.
«Мы с Адамом [Роджерсом] устраивали много вечеринок с друзьями в Глазго и в том же месте, где проходил [печально известный институт Пейсли] Club 69, — объясняет он. — Джек [Jackmaster] и Калум [Спенсер] оба были подростками, работали по субботам в Rubadub и вели вечеринку Seismic, которая приглашала таких, как Клод Янг. Нил тоже был связан с Seismic, а Роб был в центре всего, что мы делали».
В 2003 году будущие участники Numbers оказались на фестивале All Tomorrow's Parties в Камбер-Сэндс, который курировал Autechre. Там они вдохновлялись визуалом в зале Skam Records и похожей эклектичной музыкой — от LFO и Энтони „Shake“ Шакира, — отскакивавшей от стен. Тогда все они работали над своими лейблами в Глазго. Вернувшись, придя в себя после рейвового уик-энда и наладив связи между проектами, они решили скрестить эти лучи. Так размер Глазго помогает сближать единомышленников и даёт пространство для перекрёстного опыления идей и выходок — именно это и воплотилось в том, как сформировались Numbers.
«Что мне нравится в Глазго, так это то, что город большой, но достаточно маленький, чтобы быть идеальной средой для взращивания идей и отношений, — объясняет он. — В отличие от Лондона, где добраться с одного конца города на другой — целая миссия, Глазго легко пересечь. В некоторых случаях это может вести к более общинной энергии, особенно потому, что клубы закрываются в 3 ночи, и ты тусуешься у кого-то на квартире после. Это может быть идеальным местом, чтобы поделиться музыкой, идеями и осмыслить то, что только что услышал в клубе».
Поскольку различные участники Numbers чередуются между Лондоном и Глазго, оба места оказали влияние на этос лейбла. Но, что интересно, многие из лучших артистов, чью музыку они выпустили — почти неклассифицируемые авторы вроде Hudson Mohawke, Rustie или покойной великой SOPHIE — все родом из этого шотландского города. Налаженная Rubadub дистрибуция мирового уровня означает, что они могут делиться музыкой по всему миру, не покидая родного города.
«Глазго всегда был для нас местом, откуда видно весь мир, — объясняет Ричард. — Вместо стереотипных аспектов — погоды, упадка тяжёлой промышленности — нас вдохновляют люди вокруг, глубокая связь города с чёрной американской музыкой и его аппетит к новым звукам».
Глазго, возможно, и принимал множество успешных и захватывающих клубов, но Ричард указывает на легендарный Club 69, расположенный чуть за городом, в Пейсли, как, пожалуй, на самый важный. Располагавшийся в подвале под рестораном Koh-I-Noor, он принимал многих великих танцевальной сцены, которых привлекали камерность и непритязательная атмосфера.
«У некоторых есть Plastic People или Berghain; у нас есть 69, — смеётся Ричард. — Технически он не в Глазго, а в заведении, ранее называвшемся Rocksy's Basement».
«Вечеринку делали Мартин Маккей из Rubadub, Wilba, Барри, а также Юэн Макгиннис. Атмосфера и музыка были не похожи ни на что другое в Глазго. IDM, даб и регги, хаус и всегда самое безумное неслыханное детройтское дерьмо от Drexciya, UR, 430 West до Эрика Трэвиса. Ты либо танцевал как сумасшедший, либо постоянно бежал к будке, чтобы узнать, что это за пластинка».
Расположение площадки, ныне известной как Club 69, за пределами главной агломерации Глазго позволяло собирать действительно пёструю публику. Толпа варьировалась от случайных людей, наткнувшихся на это пространство, до преданных фанатов Rubadub.
«Там не было ни пацанства, ни снобизма — любой был желанным, и люди это очень ценили, — объясняет он. — Большую часть времени там даже не было охраны».
Наряду со своими обязанностями в Numbers, Ричард работает в Rubadub с 2004 года. Этот влиятельный магазин обратил бесчисленное количество любителей музыки к электронной музыке всех оттенков и звучаний с момента своего открытия в 1992 году. От винила и музыкальных технологий до дистрибуции для множества разных лейблов — он был важным каналом, через который музыка попадала в город, а затем расходилась по остальной Великобритании.
«Именно там я открыл для себя Underground Resistance, Metroplex, Drexciya, MMM, Basic Channel, Clone, Viewlexx, Skam, Sahko, Direct Beat, Dance Mania, и это лишь некоторые, — говорит Ричард. — Параллельно с винилом и техникой есть дистрибьюторская компания, которая начинала с поставок магазинам винила из Детройта, а теперь эксклюзивно поставляем такие лейблы, как Mood Hut, Incienso/Proibito, Apron, Firecracker и Night Slugs, а также множество лейблов из Глазго, включая Numbers, Dixon Avenue Basement Jams, 12th Isle и тд. Я твёрдо верю в силу того, что может сделать магазин винила. Rubadub — это одно из тех мест, где тебя примут радушно, что бы ни случилось: помогут найти новую музыку, подскажут по диджеингу, продакшену, созданию лейбла или промоутерству».
Майя Медвешек, уроженка Словении, теперь живущая в Глазго и более известная как Nightwave, согласна, что Rubadub продолжает делать огромную работу, вдыхая жизнь в клубную сцену города, предоставляя пространство, вокруг которого она может собираться.
«Магазин Rubadub — это институция, — говорит она. — Не только для пластинок и музыкального оборудования, но и место, где сообщество может поддерживать друг друга».
Nightwave изначально переехала из Словении в Лондон в начале нулевых, где провела десятилетие, оттачивая своё звучание басовой музыки — головокружительно неистовый стиль, в котором обрывки UK garage, грайма, джангла и дабстепа борются за внимание. Её звук определённо мутировал благодаря переезду в Глазго.
«С тех пор как я в Глазго, я глубже погрузилась в техно-воды, и неизбежно вечеринки и общая энергия этого города повлияли на треки, которые я делаю, — заявляет она. — Я всегда думаю: "Как этот трек пойдёт в Subbie?" Я делаю много эйсида, электро и разных интерпретаций техно, и это определённо вина Глазго».
Но, добавляет она, неизгладимое впечатление Глазго на её музыкальный стиль выходит далеко за пределы техно-стереотипа, с которым иногда ассоциируется город. «Вечеринок с техно, конечно, хватает, — говорит она. — Но Глазго — это гораздо больше: страсть к музыке здесь вездесуща, и, кажется, каждый, кого ты встречаешь, так или иначе связан с ней — как промоутер, продюсер или диджей».
За последние несколько лет Nightwave выпустила очень много музыки — её стиль эволюционировал через релизы на таких лейблах, как Hotflush и Unknown To The Unknown. Она получила резиденцию на BBC Radio 1, вела свои собственные вечеринки и стала неотъемлемой частью ночной сцены Глазго. Она считает, что тесное сообщество электронной музыки города сплочено желанием не только создавать отличную музыку, но и быть собой. От пёрпл — более мелодичного поджанра дабстепа, продвигаемого продюсером Rustie, до туманной, джазовой электроники Ребекки Васмант — сцена Глазго охватывает захватывающе широкий музыкальный диапазон.
«Определённо есть отчётливый "звук", который многие исследуют, но у нас также масса инноваций и индивидуальности, — говорит она. — Если посмотреть на таких людей, как Rustie и Hudson Mohawke, они полностью изменили игру и запустили целое новое музыкальное направление. Весь мир копирует это звучание, крупнейшие рэперы хотят такие биты, и ты слышишь эти треки в рекламе огромных мировых брендов. И всё это из Глазго».
***
По сравнению с другими городами, синонимичными клубной культуре, меньший географический размер Глазго, конечно, играет роль в объединении коллабораторов. Чувство общности здесь близкое — разные диджеи, промоутеры и владельцы площадок под рукой, чтобы взращивать креативность и поддерживать друг друга. Sub Club — лучший пример пространства, которое видело разные поколения диджеев, клfбберов и даже менеджмента, остающихся в его орбите очень долго. Прежде чем Майк Грив взял на себя аренду и владение, клубом несколько лет владела семья Маккриммон. Тем временем резидент клуба Харри передал эстафету своему сыну и всемирно известному диджею Джасперу Джеймсу, который тоже там регулярно играет.
Сара Лоундс говорит: «Атмосфера и репутация клуба оставались позитивными на протяжении многих лет, отчасти благодаря политике на входе, которая всегда оставалась неизменной: строго, но справедливо. Sub Club даже пережил пожар в соседнем здании в 1999 году, из-за чего был закрыт до 2002 года и вынужден был кочевать по временным площадкам, пока не вернулся домой».
Сам клуб — это узел позитива, продолжает Сара, называя важность долгоиграющей вечеринки Optimo и связанной с ней ассоциации ещё одной ключевой осью для процветания идей и инноваций.
«Sub Club можно рассматривать как место слияния, где множество творческих людей могли встречаться и влиять друг на друга на клубных вечерах, в частности на Optimo, — говорит она. — Многие из тех, кто ходил на Optimo, вместе работали над проектами, обретали близких друзей, сходились и заводили детей».
«В последние годы Твитч и Уилкс провели множество благотворительных клубных мероприятий в пользу организаций, раздающих еду, и других достойных дел, — добавляет Сара. — Но, чтобы строить сообщества и оказывать значимое влияние на местный район, нужно иметь возможность оставаться на одном месте и расти. Sub Club, возможно, немного исключение — он смог это сделать, оставаясь на одном месте так долго».
Майк Грив согласен, что дружба и доверие между ключевыми игроками Sub Club не только привели к его долгой жизни, но и выковали крепкую команду и сообщество вокруг резидентов, музыки и пространства. Интенсивность вечеров здесь незабываема — и это неудивительно для подвального клуба. Смотрели ли вы какие-либо сессии Boiler Room онлайн или посещали шумную воскресную вечеринку с Optimo, маленькое пространство действует как катализатор в плане нагнетания вайба и атмосферы. Танцпол находится в центре комнаты, и всё внимание на тусовщиках и тем, что вырывается из колонок, а не на диджее.
«Пространство по форме — классическая коробка из-под обуви с танцполом в центре, — говорит Майк. — После пожара в 2002 году мы отстроили место заново и сосредоточились на том, чтобы сохранить от оригинала именно это: танцпол рядом с диджейской будкой, чтобы интенсивность рождалась в центре клуба с низким потолком. Всё дело в энергии и атмосфере, которые ты можешь создать».
Неудивительно, что Стюарт и Орд из Slam — ярые сторонники силы клуба, способной поддерживать сообщества и приносить пользу обществу далеко за пределами того, что даёт танцпол.
«Хороший клуб — это сообщество людей, которые наслаждаются музыкой, танцами и общением, — объясняет дуэт. — И вокруг него формируется экосистема: магазин пластинок, дизайнеры, одежда, художественные работы, граффити, студии и продюсирование, бары, онлайн-сообщество тоже».
Глазго известен как город вечеринок, но его относительно небольшой центр собирает ключевых игроков вместе, и все они поддерживают друг друга и свой дом. Slam и Optimo, возможно, и диджеи с мировыми именами, регулярно играющие по всему миру, но их верность городу простирается до того, что они делают всё возможное, чтобы помочь нуждающимся в своих местных сообществах. Slam участвуют в благотворительности Turn the Tables — социальном проекте, созданном, чтобы помочь бездомным научиться диджеингу и продюсированию. Они также проводят ежегодное мероприятие Soma Skool с панельными дискуссиями с экспертами музыкальной индустрии и промоутерами, чтобы вдохновлять следующее поколение профессионалов танцевальной музыки и демонстрировать, как местная клубная экосистема может поддерживать себя.
«Пауза, вызванная Covid-19, — наш большой шанс перезапуститься с идеалами и идеями ранних дней хаус-музыки, — говорят участники дуэта. — Такие инициативы важны, и ты видишь их пользу. Они показывают, что электронная музыка — это не просто гедонистическая разрядка, но и образ жизни и сеть поддержки».
ГЛАВА 2
ОДА ХРАМАМ ВАКХИЧЕСКОГО ИЗЛИШЕСТВА —
ПРОШЛЫМ, НАСТОЯЩИМ И БУДУЩИМ
«Я играл в разных дырах, но это, блин, переходит все границы.»
Бернард Мэннинг
Томас Де Квинси — опиумокурильщик, выпускник Манчестерской гимназии, прославленный эссеист и автор — был одним из первых гедонистов города, который издавна славился любовью к разгулу не меньше, чем поэтическими чарами.
Эта лирическая любовь передавалась из поколения в поколение: от подрывных стихов панк-поэта Джона Купера Кларка и широкоглазого скалли-излишества Happy Mondays до сегодняшнего виртуоза скороговорок Aitch и более душевных стилей IAMDDB. В этих словах переплетены имена артистов и творцов, зажигавших манчестерскую ночь и страсть к танцу: блистательные чёрные артисты Марсель Кинг, A Guy Called Gerald и брейк-данс-команда Broken Glass, огромные, меняющие жизнь гитарные группы вроде The Stone Roses и Oasis, чуткое LGBTQIA+-сообщество и одни из лучших клубов и вечеринок страны. А площадки вроде Sankeys Soap и Antwerp Mansions и вечеринки, включая Electric Chair и Warehouse Project, подчёркивают манчестерскую жажду хорошего времяпрепровождения.
Хотя Де Квинси скончался в 1859 году, если бы он каким-то образом вернулся в судьбоносное Второе лето любви 1988 года, подложившее петарду под молодёжную культуру, вы могли бы найти его на подиуме в клубе на Уитворт-стрит — в бандане, с челюстью, выделывающей кульбиты. Его описание эффекта от любимого напитка не было бы неуместным в Hacienda того года: «Я принял это — и в час — о небеса! Что за переворот! Что за вздымание из глубочайших недр внутреннего духа! Что за апокалипсис мира во мне! То, что мои боли исчезли, теперь казалось мне мелочью: этот негативный эффект был поглощён безмерностью тех позитивных эффектов, что открылись передо мной, — в бездне божественного наслаждения, внезапно явленного».
«Склонность к химическим исследованиям», как называет это ветеран эйсид-хауса, диджей, художник, автор и образец безупречного стиля Джастин Робертсон, — это принцип жизни в Манчестере наряду с установкой «работай много — гуляй много». Любовь города к вечеринкам тянется к рубежу XIX века, совпадая с великой волной промышленных перемен, прокатившейся по Британии. Тогда аппетит Манчестера к выпивке и гулянкам раскручивался по спирали, подстёгиваемый новой волной питейных залов и рабочей силой, желавшей выпустить пар ночью после дневной тяжёлой работы в горниле промышленной революции. Как и во множестве городов, этот внезапный приток производства и мануфактуры принёс Манчестеру огромные структурные изменения и привлёк новое население с отчаянным стремлением прожить жизнь сполна. Город рос стремительно и драматично. В начале XVIII века население Манчестера было менее 10 000. К концу века эта цифра достигла 700 000, и лишь Лондон и Глазго были больше. Диджей, журналист и манчестерский комментатор Дэйв Хаслам говорит, что эта страсть к выпивке, пению и веселью была напрямую связана с резким ростом числа людей, внезапно называющих город своим домом.
«Когда город взорвался в конце XVIII — начале XIX века, сотни людей прибывали из сельской Ирландии, британской провинции и Восточной Европы, — заявляет он. — Но от канализации до развлечений инфраструктуры для них почти не существовало. Рабочим фабрик, складов и мельниц нужно было где-то развлекаться».Это новое городское и работящее общество не было уникальным для Манчестера. Другие города — соседний Ливерпуль, Лидс, а дальше Ньюкасл и Глазго — пережили такой же сейсмический сдвиг. Из этого возникла новая форма развлечения: мюзик-холл.
«Это были большие места, где люди собирались, пили, напивались и смотрели всякие представления на сцене, — говорит Дэйв. — Идея жить ради выходных родилась из этой культуры — и с тех пор в ДНК населения встроена история: на выходных ты сбегаешь. То, что происходит за эти два дня, — не менее, а то и более важно, чем то, что происходит в остальную неделю».
В своей книге «Манчестер, Англия: История города поп-культуры» Дэйв выделяет мюзик-холл Бена Лэнга как одно из первых и самых популярных мест для кутежа в городе. Расположенный на Виктория-Бридж в верхней части Динсгейта, мюзик-холл Бена Лэнга был питейным притоном для нового рабочего класса Манчестера, который в 1840-х и 1850-х годах можно было застать потягивающим пиво в этом заведении. Здесь показывали музыку и комические развлечения для целых 2000 человек — несмотря на ложную тревогу о пожаре в 1868 году, которая привела к гибели более 20 посетителей в давке при эвакуации.Дэйв описал, как это заведение демонстрировало «первые ростки мюзик-холльной сети, которая останется нетронутой десятилетиями, и городской популярной музыкальной культуры Манчестера, которую можно проследить с самых ранних дней города через всю его историю — через уличную жизнь XIX века, джаз, кино и 1960-е — до стояния под дождём в начале очереди у Hacienda».
С тех пор этот аппетит к развлечениям засел в самом нутре города. Несмотря на то, как наша рабочая жизнь изменилась в цифровую эпоху, это чувство жизни ради побега от тоски с девяти до пяти сохраняется.
«Каждое поколение думает, что оно первым открыло бодрствование всю ночь, опьянение и то, как музыка облегчает движение жизни, — говорит Дэйв. — Но на самом деле каждое предыдущее поколение знало это тоже, с тех пор как Манчестер начал отрываться по полной в XIX веке. Тогда разные наблюдатели общественной жизни приезжали в Манчестер в пятницу вечером и спотыкались о людей, лежавших в канаве. Голод по гедонизму, развлечениям и музыке встроен в такие города, как Манчестер».Если состояние Глазго было построено на судоходной промышленности, рост Манчестера основывался на хлопковом производстве, из-за чего в конце XIX века его прозвали «Хлопкополисом». Когда в городе было более 50 фабрик, политический романист того времени и будущий британский премьер-министр Бенджамин Дизраэли был настолько впечатлён городом, что написал: «Ланкаширская деревня разрослась в могущественный регион фабрик и складов. Но, если правильно понять, Манчестер — такое же великое человеческое свершение, как Афины».
Однако успех хлопковой промышленности не длился вечно: производство достигло пика в начале XX века, а затем неуклонно пошло на спад. Этот упадок был вызван потрясениями Первой мировой войны 1914 года, когда остро конкурентные зарубежные рынки предлагали более дешёвый труд и более передовые методы производства, чем Великобритания. Медленное падение хлопка с пьедестала происходило на протяжении всего XX века и ощущалось во всех промышленных сердцах Северной Англии. Но спад Манчестера был, пожалуй, самым тяжёлым. Джейн Джейкобс, американско-канадская писательница и эксперт по городскому планированию, описывала, как в шестидесятые он был «самим символом города в долгом и непрекращающемся упадке».
Пока промышленность и экономика Манчестера в пятидесятые и шестидесятые впадали в свободное падение, внизу бурлили важные движения, некоторые из которых не только окажут глубокое влияние на ранние дни того, что мы теперь называем клубной культурой, но и определят независимый характер Манчестера, его дерзкий дух и экономическое будущее.
***
Как один из первых диджейских героев Северо-Запада, Грег Уилсон — селектор, проживший большую часть истории танцевальной музыки с тех пор, как начал карьеру в середине семидесятых. Его музыкальная жизнь уникальна: в начале восьмидесятых Грег был резидентом пользовавшихся огромной популярностью Wigan Pier и влиятельного манчестерского Legend, а начинал в родном Нью-Брайтоне на Уиррале в Мерсисайде. Он был одним из первых диджеев в Великобритании, кто начал сводить пластинки, а в 1983 году стал первым специалистом по «танцевальной музыке», нанятым для регулярного еженедельного сета в манчестерской Haçienda. В 1984 году Грег оставил диджеинг, чтобы сосредоточиться на менеджменте и продюсировании, а в 2003 году вернулся в ночную жизнь.До своих собственных диджейских приключений Грег отмечает важность таких манчестерских клубов, как Twisted Wheel, и его резидента Роджера Игла в создании чертежа для сегодняшней ночной жизни.
«Игл и Гай Стивенс из The Scene в Лондоне закладывали основы того специализированного подхода, частью которого я позже стал, импортируя чёрную американскую музыку и отправляясь к источнику за лучшими пластинками для своей среды, — говорит Грег.— То, что у корней британской клубной культуры стояли такие знатоки, должно вызывать нашу вечную благодарность, наряду с ямайскими иммигрантами Каунтом Саклом и Дюком Вином, которые играли R&B для поколения Windrush, — продолжает он. — Американский R&B был изначальной музыкой ямайских саунд-систем ещё до того, как на острове возникло собственное пьянящее звучание. Сакл смог принести это новое звучание ска в центр Лондона для своей резиденции в The Roaring Twenties на Карнаби-стрит».Twisted Wheel Роджера Игла открылся в 1963 году на Бразенноуз-стрит в Манчестере, и там он стал влиятельной фигурой, играя зажигательную смесь соула и R&B. Его ночные диджейские сессии считаются повлиявшими на сцену северного соула, которая возникла там несколько лет спустя. Но он покинул Twisted Wheel в 1966 году после переезда на Уитворт-стрит, перейдя к своей психоделической затее в Magic Village. Затем Игл отправился в Ливерпуль продвигать живые концерты, включая выступления Дэвида Боуи и Led Zeppelin на боксёрской арене The Stadium, прежде чем открыл пост-панк-приют Eric's. Вокруг этой площадки собирались многие из самых эксцентричных и талантливых музыкантов города, такие как Джулиан Коуп и Пит Бернс.
«После 1971 года чёрная музыкальная сцена в Манчестере начала угасать, — объясняет Грег. — Затем, позже в десятилетии, начались дневные вечеринки в Ritz, изначально как события северного соула. Но по мере того как влияние диско и джаз-фанка становилось сильнее — в основном из-за более прогрессивного подхода Иэна Левина и Колина Кёртиса в Blackpool Mecca с современными релизами, — это вызвало раскол на сцене северного соула».
В Манчестере эти дневные вечеринки начали привлекать разнообразную публику, тяготеющую к джаз-фанку, — это звучание становилось популярным отчасти благодаря таким людям, как Джон Грант и Колин Кёртис, которые играли еженедельную фанк-вечеринку в Rafters, клубе на Оксфорд-роуд, который позже стал Jilly's, а затем Music Box.
«Грант и Кёртис были тогда на самой вершине, когда речь шла о специализированной чёрной музыкальной сцене, к которой я стремился, — объясняет Грег. — Но они были скорее вдохновением, чем влиянием, и у меня всегда были свои собственные идеи в этом направлении».
Поскольку дневные вечеринки проходили на протяжении семидесятых и начала восьмидесятых, диджеи организовывали автобусы из разных заведений по всему региону, собирая вместе различные аудитории, любителей музыки и распространяя информацию между городами.
«Многие из этих событий проводились в старых танцевальных залах, переоборудованных в дискотеки, многие из которых принадлежали организации Mecca, имевшей площадки по всей стране, — объясняет Грег. — На Северо-Западе самой важной дневной вечеринкой конца семидесятых был The Ritz в Манчестере, но в начале восьмидесятых это был Clouds в Престоне».
Среди ключевых манчестерских клубов The Reno и The Nile в Мосс-Сайде давали «обряды посвящения для чёрного сообщества» в шестидесятые и семидесятые, наряду с такими, как PSV/Russell Club — площадка, которую использовала Factory Records.
Он говорит: «Их близость к центру города, конечно, имела значение — как и в эпоху рейва, когда Kitchen в Charles Barry Crescent в Хьюме стал главным местом для афтепати, всего в нескольких шагах от Haçienda».
Эта смесь молодых белых и чёрных любителей музыки в плавильном котле Хьюма была решающей в определении направления звучания манчестерской клубной сцены в начале восьмидесятых. Грег также отмечает важность Spin Inn на Кросс-стрит и соул-шоу Майка Шафта на Piccadilly Radio, которое поставляло и показывало все новейшие релизы.
«Я уже говорил о том, что называю „чёрно-белой смесью“ в Манчестере, которая в основном возникла из-за белых студентов и музыкантов, перебиравшихся в полукруглые дома Хьюма, — заявляет он. — Это означало появление молодого мультикультурного ландшафта, который повлиял на весь город: идеи обменивались, приходили новые влияния. Это напоминает мне знаменитую цитату Тони Уилсона о том, что у манчестерских детей лучшие коллекции пластинок, — это из-за открытости ума, молодые люди хотели исследовать, выходя за шаблоны, и Хьюм был главным источником этого плавильного котла. С клубами, радио и Spin Inn Манчестер имел здоровый андеграунд чёрной музыки с глубоким наследием к моменту появления диджеев моего поколения».
В семидесятые и восьмидесятые комик Бернард Мэннинг был в эпицентре развлечений на Северо-Западе. Известный расистскими и сексистскими шутками, его номер расходился с быстро возникающим мультикультурным Манчестером, который помнит Грег. И всё же, когда Hacienda открыла двери 21 мая 1982 года, имя комика было в списке выступающих. Архаичным было не только его выступление. Липкие ковры и грубый юмор Embassy Club на Рочдейл-роуд, где Мэннинга обычно можно было найти, принадлежали другой, умирающей галактике по сравнению с резким модернизмом Hacienda, спроектированной Беном Келли. В вечер открытия клуба Бернард был настолько не впечатлён новым заведением, что полил его грязью со сцены, вернул свой гонорар и умчался в ночь под хор неодобрительных криков.
Его выступление не могло быть менее многообещающим началом. Но Бен Келли, архитектор, которому заказали создать пространство, считает, что приглашение Мэннинга было частью амбиций фабричного импресарио Тони Уилсона — задеть за живое разных посетителей и прессу, собравшихся там, и спровоцировать броские заголовки. Если мы хотим романтизировать прошлое, что Уилсон, вероятно, одобрил бы, этот момент кажется ключевым. В начале восьмидесятых единственными местами для ночных выходов были кофейни, сырые подвалы и старомодные клубы с дресс-кодом, которыми заправляли такие люди, как Мэннинг и Питер Стрингфеллоу. Хотя площадке потребовалось время, чтобы встать на ноги, открытие Hacienda стало началом будущего современного дизайна, чьё влияние вышло далеко за пределы ночных клубов. Краткое появление устаревшего комика на этой площадке можно рассматривать как символический разрыв между старым и новым.
«До Hacienda я никогда не проектировал ночной клуб — а New Order и Factory Records как клиенты никогда его не заказывали, — вспоминает Бен Келли о процессе разработки площадки Factory. — В этом отношении мы все были на 100% наивны, но всякий раз, работая над проектом, я всегда видел в этом силу, а не слабость».
Келли, возможно, и не представлял себе такой клуб раньше, но некоторый опыт в дизайне у него был. Он стоял за Howie Shop в лондонском Ковент-Гардене — первым модным и розничным магазином, открывшимся в конце семидесятых после того, как фруктово-овощной рынок оттуда уехал.
«Это был мой первый опыт строительства чего-то с конечным результатом, — говорит Бен о магазине Howie. — Я экспериментировал с новыми и интересными материалами, особенно с промышленными видами материалов и всем, что найдено вне контекста».
Бена пригласили взяться за проект Hacienda после тесной работы с дизайнером Factory Питером Сэвиллом над рядом конвертов для релизов лейбла. Вместе они создавали оформление для таких, как мерсисайдские электро-поп-выскочки Orchestral Manoeuvres in the Dark, установив невероятно творческие и продуктивные рабочие отношения. Разработка площадки началась в начале восьмидесятых, когда Factory Records и остальной музыкальный мир потрясла смерть Иэна Кёртиса из Joy Division. Несмотря на то что группа была ошеломлена трагедией, она постепенно собралась с силами и превратилась в New Order, а гитарист Бернард Самнер взял на себя роль фронтмена. Последовавший в 1981 году тур в США оказался ключевым моментом как для группы, так и для лейбла в поиске своей идентичности. Выходы в Нью-Йорке открыли им и их менеджеру Робу Греттону гламур, уличный блеск и электронные ритмы клубной сцены города, сформировав их звучание и посадив зерно идеи о собственной площадке.
«New Order вдохновлялись теми нью-йоркскими клубами вроде Danceteria и захотели свою версию в Манчестере, — заявляет Бен. — В Нью-Йорке тогда, в конце семидесятых и начале восьмидесятых, креативность била ключом, происходили захватывающие вещи. После тура группа и их менеджер Роб Греттон пошли к Питеру Сэвиллу, сказали, что нашли помещение в центре Манчестера и хотят спроектировать свой клуб. Питер приехал на место, взглянул на него и сказал: ни за что, но он знает кое-кого, кто может помочь. Это был я».
Бен приехал в Манчестер из Лондона на поезде, а затем Тони Уилсон и остальная свита Factory Records провели его по тому, что когда-то было шоурумом яхт в центре города на Уитворт-роуд. В конце экскурсии по «тёмному, сырому и пыльному» пространству ему предложили работу по его проектированию, а также оформление конверта для A Certain Ratio — ещё одной манчестерской панк-фанк-группы на лейбле.
«Я сел на поезд обратно с Пикадилли-стейшн с двумя проектами в работе: большой клуб и обложка альбома. Помню, я думал, что это самая необыкновенная вещь, какую можно вообразить, — смеётся Бен».
Строительство клуба поначалу шло без чёткого задания, определённого бюджета и с массой разногласий, особенно насчёт того, где ставить сцену. Были споры с Робом Греттоном, но в итоге её разместили сбоку, а не в одном из концов здания.
«Я был решительно за то, чтобы не ставить сцену в дальнем конце пространства. Если бы это произошло, оно могло бы стать только площадкой и потеряло бы потенциал быть чем-то большим, — объясняет Бен. — В конечном счёте я всегда считал, что именно это решение стоит за долговечностью и успехом Hacienda — оно стало гибридом: это птица, это самолёт, это клуб, это концертная площадка? Это всё из перечисленного и ничего из этого».
Хотя внутри здание напоминало «огромное пространство, похожее на собор», Hacienda придерживалась строгой, современной эстетики Factory, заданной конвертами пластинок.
«Factory была Factory, и история её обложек была такова, что на некоторых конвертах даже не было названий групп, — объясняет Бен. — Питер задал шаблон для вещей, очень необычных для мейнстримных конвертов, и клуб стал первым трёхмерным воплощением продукта Factory».
Вместо броской, сверкающей вывески снаружи, выкрикивающей название заведения, лишь вырезанная вручную табличка с выгравированным «Fac 51» хоть как-то указывала на то, что происходит внутри этих стен. Бен также отдал должное интересам Тони Уилсона вне музыки, в названиях для отдельных частей клуба.
«Он был одержим шпионами холодной войны — поэтому главный бар назывался баром Кима Филби, коктейль-бар был „Гей-предатель“ [что отсылает к советскому шпиону и искусствоведу Энтони Бланту], а бар на балконе — Hicks, по кодовому слову, использовавшемуся шпионами, — говорит Бен.— Был нарратив, который я хотел физически развернуть и открывать всё больше по мере того, как ты движешься в пространстве, — продолжает он. — Из маленького, непритязательного входа ты внезапно попадал в этот гигантский зал, обладавший величием и масштабом, прежде не виданным. В конечном счёте для меня это было как построить огромную скульптуру или трёхмерную картину».
Многие из самых ярких аспектов интерьера клуба проявились в использовании цвета и найденных предметов — отчасти вдохновлённых любовью Бена к французскому художнику Марселю Дюшану и его использованию повседневных объектов в своих произведениях.
«Он выставил писсуар в галерее в 1910 году, и мне это просто понравилось — эта идея найденного объекта, — говорит Бен. — Так что у нас были кошачьи глаза в полу. Я всегда любил работать с цветом и не стеснялся применять его в проекте. Я использовал дорожные столбики, чтобы фильтровать людей на танцполе и с него. Для меня Hacienda была почти как живой художественный проект».
***
Огромное количество мифологии, окружающей этот клуб, трудно переварить — и, пожалуй, ему нет равных в истории танцевальной музыки. От таких фильмов, как скандальные «Круглосуточные тусовщики» Майкла Уинтерботтома, до книг, написанных почти каждым, кто имел хоть какое-то отношение к клубу, каким бы надуманным оно ни было, — приходится продираться сквозь поток контента, историй и легенд о Hacienda. И всё же её влияние как на Манчестер, так и на весь клубный мир трудно игнорировать. Ещё в 1990 году Грэм Стрингер, тогдашний глава городского совета Манчестера, а ныне лейбористский депутат от Блэкли и Боутона, подчеркнул важность Hacienda для города после трагической смерти 16-летней Клэр Лейтон, принявшей таблетку экстази. Он написал магистратам, описывая, как это пространство внесло «значительный вклад в активное использование ядра городского центра», дойдя даже до того, что заявил: «Hacienda для Манчестера — то же, что „Давид“ Микеланджело для Флоренции».
Репутация Манчестера как центра захватывающей молодёжной культуры также привела к резкому росту числа молодых людей, желавших переехать туда учиться. В 1990 году, когда Hacienda была на пике успеха, количество студентов, подававших заявки на места в городе, удвоилось. С тех пор эта тенденция перевернулась с ног на голову: Университет Ланкастера предлагает магистерский курс по менеджменту и продвижению в музыкальной индустрии, основанный на опыте басиста New Order Питера Хука и его подходе к управлению площадкой.
Диджей и продюсер Джон ДаСильва был одним из резидентов клуба и вёл печально известную вечеринку Hot. Его первые опыты с танцевальной музыкой пришлись на Престон, затем Кент, где он тусовался с основателем Skint Records Дэмианом Харрисом и впервые начал диджеить. По возвращении на Северо-Запад он вспоминает, что был удивлён тем, как Hacienda преобразила Манчестер.
«До Hacienda город был довольно мрачным, честно говоря, — говорит Джон. — Единственными местами, куда можно было пойти перед клубом, были местные пабы, а тот, что за углом, был размером с почтовую марку, — смеётся он. — Не было такого изобилия музыкальной культуры и баров, как сейчас».
Как говорит Бен Келли, площадка родилась из видения менеджера New Order Роба Греттона. Он был полон решимости превратить проект из мечты в реальность и привнести в Манчестер тот нью-йоркский опыт, который пережили он с группой.
«Я помню, Роб всегда чувствовал, что Hacienda — это клуб, который город заслуживает, потому что он был гордым манкунианцем, — заявляет Джон. — В каком-то смысле это была полная пересадка того, что они увидели в США. Но это определённо положило начало революции и переосмыслению в плане дизайна клубов и амбиций вокруг них. Пятнистые ковры, „жареная курица в корзинке" и блестящие клубы старого образца ушли в историю».
Работа Джона в Hacienda помогла ему сделать имя — наряду с другими диджеями, включая Грэма Парка, DJ Paulette, Майка Пикеринга и Джастина Робертсона. Джастин приехал в город студентом, привлечённый в Манчестер его сияющим музыкальным наследием и репутацией. Выросший в Хоум-Каунтис, он решил изучать философию в этом городе скорее из любви к The Fall и Factory Records, чем из страсти к Аристотелю и Сократу.
«До учёбы я ездил в Лондон смотреть группы, а потом возвращался последним поездом домой, так что клаббинга было не так много, — вспоминает Джастин. — Но когда я попал в Манчестер, это стало настоящим откровением. Я всегда считал себя довольно искушённым, потому что ходил на концерты и пил в пабах; всё это я считал признаками зрелости. Но, приехав в Манчестер, я понял, что был очень наивен и вообще не видел мира».
Джастин отдался городу и своей любви к музыке. Он вспоминает ряд влиятельных клубов, давших ему важные уроки музыкального образования.
«Был клуб Man Alive, где играли гоу-гоу и фанк, потом Gallery, PSV в Хьюме, Venue, The International. Можно было ходить куда-то почти каждый вечер, — вспоминает он. — Это всё было до эйсид-хауса, и энергия города тогда была фантастической. Ты наряжался, шёл куда-то и слушал эту безумную музыку, это было действительно захватывающе, а потом случился эйсид-хаус, и всё пошло вразнос».
Судя по воспоминаниям Джастина, музыкальным стержнем Манчестера к концу восьмидесятых была хаус-музыка. В отличие от него, Лондон в своих музыкальных вкусах и звучании был более ориентирован на фанк.
«Модные журналы были очень лондонскими, — говорит он. — Так возникает идея, что все слушали фанк и редкий грув, случился 1988-й, и вдруг все начали слушать хаус, — объясняет он. — Но в Манчестере музыка уже была. Так что саундтрек не сильно изменился, а вот культурная сторона — обстановка и детали, которые шли в комплекте с эйсид-хаусом, — определённо да».
Новые наркотики, иконография смайлика и даже то, как люди танцевали, стали в то время своего рода униформой для многих клабберов той эпохи.
«Экстази ворвалось на сцену и стало популярным, что было очень захватывающе, — говорит Джастин. — Я живо помню эту вечеринку i-D Magazine в Hacienda, и Марк Мур приехал из Лондона; он играл хаус. Мы с друзьями вышли в наших костюмах и этих нелепых шляпах. Мы стремились к довольно модному образу, но когда мы вошли, там были все эти ребята из Лондона, одетые в свободную одежду, кеды Converse и мешковатые джинсы. Один парень подошёл ко мне, обнял меня и дал мне плюшевого мишку. Я такой: „Ну ладно, это другое“».
***
